RSS
 

Законы камеры

 

Законы камеры

Квадратная камера выглядела унылой и мрачной. Узенькое зарешеченное окно позволяло рассмотреть лишь микроскопический лоскуток веселого апрельского неба над тюрьмой. Латунный кран умывальника справа от входа отбрасывал озорные солнечные зайчики в темный угол, на матовую белизну унитаза-параши, и блик этот здесь, в замкнутом пространстве камеры, так некстати напоминал о прежней жизни, оставшейся по ту сторону решеток.

На длинных, отполированных тысячами человеческих тел скамьях, намертво прикрепленных к полу, на скрипучих двухъярусных шконках сидели человек двадцать — двадцать пять. Испуганные лица, скованные движения, потухшие взгляды большинства свидетельствовали, что люди эти впервые перешагнули порог камеры следственного изолятора.

Впрочем, это была еще не настоящая тюремная камера. «Сборка» — так называется помещение, где новоприбывшие проходят карантин, — пристанище временное. Еще пять, шесть, максимум семь дней — и обитателей сборки разбросают по постоянным бутырским хатам — камерам. Вот там-то и начнется настоящая тюрьма...

На нижней шконке у зарешеченного окна сидели двое. Первый — щуплый молодой человек лет двадцати, интеллигентного вида, со следами очков на переносице, напряженно слушал второго — невысокого, кряжистого малого с сизой металлической фиксой во рту. Плавные расчетливые движения, быстрый, точно фотографирующий взгляд, заостренные концы ушей, придающие их обладателю сходство с эдаким кинематографическим Мефистофелем. Бутырский Мефистофель держался раскованно, с чувством явного превосходства — судя по многочисленным татуировкам-перстням на фалангах пальцев, эта ходка была у него далеко не первой.

Непонятно, почему из всей массы арестантов фиксатый выхватил именно этого, самого серого и невзрачного. Но, судя по интонациям, вроде бы хотел принять участие в его дальнейшей судьбе.

— Так за что закрыли-то тебя? — вновь спросил он.

Щуплый с трудом подавил тяжелый вздох.

— Да магнитолу с машины снял...

— Ага, музыку любишь?

— Да так... — неопределенно поморщился молодой человек. — Мать-пенсионерка третий месяц ни копейки не получает, да и девушка у меня... Сам понимаешь, и в кафешку сходить хочется, и на дискач...

— Зовут-то тебя как?

— Сашей зовут... А фамилия моя Лазуткин, — непонятно почему добавил щуплый.

— Понятно, Сашок, — обладатель татуировок-перстней поджал губы. — Первоход, значит?

— Что? — не понял собеседник.

— Ну, в первый раз на СИЗО заехал?

— В ментовку в прошлом году попал, в обезьянник... В ресторане день рождения справляли, какие-то чурбаны к моей Натахе пристали. Ну, мне с другом и пришлось заступиться. По три года условно получили...

Информация и о ментовском «обезьяннике», и об условном сроке не произвела на фиксатого никакого впечатления. Лениво скользнув взглядом по головам арестантов, сидевших на шконке напротив, он спросил неожиданно:

— Филки или «дурь» есть?

— Что есть? — Лазуткин непонятливо заморгал.

— Ну, деньги или наркота, — перевел собеседник, немного раздражаясь от такой непонятливости.

— Наркотиков нет, — ответил молодой человек и осекся. — А деньги...

Под стелькой кроссовок лежали четыре стотысячные купюры, которые Саше удалось пронести через первый, поверхностный шмон, но рассказывать об этом богатстве первому встречному, да еще здесь, на «сборке», было бы глупо и нерасчетливо.

Впрочем, фиксатый мгновенно оценил ситуацию:

— Так сколько у тебя там заныкано?

— Да есть там... немного, — уклончиво ответил Лазуткин.

— Слышь, пацан, я с самого начала въехал, кто ты есть: лох из лохов. На тебе это аршинными буквами нарисовано. Не в падлу, конечно... Но на хате тебя, первохода, за полчаса разденут-разуют и под шконки загонят. И должным еще останешься. Давай так: я тебе по-честному расскажу, как правильно себя вести, а ты мне по-честному дашь половину того, что с собой имеешь. Я тут по игре влетел, долг закрывать надо. Дело-то, конечно, твое, — выдержав небольшую паузу, продолжил говоривший, — решай сам, никто никого не неволит. Как говорится: колхоз — дело добровольное. Да — да, нет — нет. Только кажется мне, лучше лишиться половины, чем всего. Так что?

Александр задумался.

С одной стороны, ему совершенно не хотелось отдавать этому незнакомому человеку двести тысяч рублей, но с другой...

Первоход, конечно же, знал: тюремные законы — вовсе не те, по которым люди привыкли жить на воле. Тут, за толстыми стенами, за железными решетками, властвуют какие-то загадочные и страшные люди — авторитеты и воры в законе — о последних молодой человек знал лишь по книгам с лотков у входов метро да по фильмам вроде «Место встречи изменить нельзя» или «Холодное лето пятьдесят третьего». И могущества у таких людей ничуть не меньше, чем у тюремного персонала... А этот, с сизой металлической фиксой и загадочными перстнями-татуировками, судя по всему, давно уже искушен в подобных законах.

Лазуткин нагнулся и, опасливо оглянувшись по сторонам, принялся расшнуровывать обувь.

— Вот, двести...

Фиксатый повествовал тоном лектора общества «Знание», выступающего в провинциальном клубе. И уже спустя полчаса молодой арестант понимал значение слов «прописка», «подлянка», «хата с минусом», «крыса», «прессовка», «мусорская прокладка» и многих других. Знал и основные правила поведения на хате: не оправляться, когда кто-то ест, не поднимать ничего с пола, не подходить к «петухам», не заговаривать с ними, не присаживаться рядом, а тем более не прикасаться к их вещам.

— Главное — дешевых понтов не колотить, — поучал татуированный учитель, — будешь таким, какой есть. Но и в обиду себя не давай. Вишь — вон тот амбал, в полосатой майке, сто пудов первоход, как и ты, а как пальцы гнет, как под бродягу косит?! — Говоривший презрительно кивнул в сторону качка, который явно косил под крутого. — Это у него от страха.

Александр облизал пересохшие губы.

— Понятно...

— Деньги сбереги, — деловито напутствовал фиксатый, аккуратно складывая стотысячную купюру вшестеро. — Они помогут тебе грамотно прописаться на хате. Попросят на общак — обязательно отстегни. Может, потом семья какая тебя примет. И помни: тут, в тюрьме, каждый отвечает только за себя. Знаешь, какое главное правило? Не верь, не бойся, не проси. А о лавэ, которым ты меня подогрел, выручил, не жалей: вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь.

 

Саша ни разу не пожалел ни о том, что «сборка» свела его с этим странным человеком, который пусть и небезвозмездно, но все-таки принял участие в судьбе первохода, ни тем более о двухстах тысячах рублях, отданных за подробную инструкцию по выживанию в условиях следственного изолятора.