МОСКВА ТЮРЕМНАЯ

Валерий Карышев
МОСКВА ТЮРЕМНАЯ

Начать чтение

Скачать бесплатный pdf-файл
(кликните по ссылке правой кнопкой мыши и выберите сохранить как)

 

От автора

 

От тюрьмы и сумы не зарекайся.
Народная мудрость

Кто не был  —  тот будет,
 Кто был  —  не забудет.

Еще одна народная мудрость

ОТ АВТОРА

Человек совершил преступление, едва появившись на свет. Первопреступниками, согласно Библии, стали Адам и Ева, укравшие из райского сада яблоко, а организатором и наводчиком похищения выступал Змий-искуситель. Это деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору, позволяет говорить о первой в мире организованной преступной группировке. Таким образом, первую, «райскую» ОПГ составляло все тогдашнее человечество.

Адам родил Каина. Каин родил Еноха. Енох родил Ирада...

И каждое новое поколение обязательно преступало закон: Каин убил Авеля, Хам оскорбил Ноя, а сыновья Иакова и вовсе продали своего брата Иосифа в рабство. Преступления, большие и маленькие, стали неизбежным спутником человеческой истории.

Шло время, народонаселение плодилось и размножалось, прогрессируя в разделении на преступников и потерпевших. Первые  —  убийцы, бандиты, мошенники и маньяки  —  продолжали душегубствовать, грабить, обманывать, насильничать и бесчинствовать. Вторые же  —  терпилы, то есть жертвы,  —  придумывали все более и более изощренные законы для наказания первых. Эти законы и определяли, какое злодеяние чего стоит. Преступников закапывали живьем, сбрасывали со скал, побивали камнями, сажали на кол, рубили им головы, топили, вешали, четвертовали, колесовали, ссылали на галеры и в рудники, но перед вынесением приговора, как правило, изолировали от общества.

Так появились тюрьмы.

За многотысячную свою историю человечество не стало умней и гуманней. Простенькое бытовое убийство Каином своего брата Авеля меркнет перед кровавой чеченской бойней, а примитивный разврат Содома и Гоморры  —  легкая эротика по сравнению с продукцией современной порноиндустрии. Преступность неискоренима, как неискоренимы человеческие пороки: алчность, зависть, скудоумие, озлобление, леность мысли. И пока будет существовать преступность, будет существовать разделение на тюрьму и волю.

Так будет всегда и во всем мире.

Так будет и в России...

Тюрьма в России  —  больше чем тюрьма. Это  —  и образ жизни, и способ мышления, и система ценностей, и даже система цен. Ни одна мировая культура, ни одна национальная ментальность не впитала в себя столь много зэковских понятий, сколько русская; так, к сожалению, сложилось исторически.

Криминал воспринимается естественной составляющей российской жизни. Тюремный сленг, то и дело прорезающийся в речах депутатов Государственной думы, понятен электорату без перевода. А специфические слова вроде «кидалово», «лавэ», «мусора» или «замочить» встречаются не только в беседах татуированных завсегдатаев Бутырки да Матросской Тишины, но и в повседневной речи законопослушных граждан; выражения эти канонизированы телевидением и десятки раз обыграны поэтами-песенниками.

Самые высокие рейтинги на российском телевидении  —  у бандитско-ментовских сериалов.

Самые популярные песни  —  про «Владимирский централ», «Кресты», «Таганку» и «Малолетку  —  небо в клетку». Куплеты, взлелеенные блатной музой, давно стали в России фольклором. Юноши, прикидывающие, с кого делать жизнь свою, мечтают делать ее с товарищей Япончика, Солоника, Мансура, Сильвестра и прочих жиган-лимонов. Молодых пацанов, отмотавших срок, уважают сверстники и норовят полюбить сверстницы.

Книги про «братву», «воров в законе», «жуликов» и «ментов» традиционно являются национальными бестселлерами; это  —  один из источников познания современного мира.

Впрочем, интерес к жизни в неволе, столь странный на первый взгляд, объясняется просто. От тюрьмы да сумы в России не застрахован никто  —  ни всесильный министр, ни преуспевающий олигарх, ни последний ханыга из пивной. Даже там, где нет никакого нарушения закона, дело могут запросто «сшить». Ведь милицию в России боятся не меньше, чем самых отмороженных уркаганов, а пресловутое «внутреннее убеждение» судей и «телефонное право» работников прокуратур давно стало притчей во языцех. Наверное, любой средний налогоплательщик запросто приведет три-четыре случая из жизни родственников, друзей или просто знакомых, когда ни в чем не повинного человека посадили «ни за что».

И, может быть, это  —  одна из причин, по которой многие люди подспудно готовят себя к жизни за решеткой и колючей проволокой?

Именно потому мы и решили написать этот своеобразный путеводитель по столичным следственным изоляторам, по невидимому, но огромному городу в городе.

По Москве тюремной.

И хотя наше повествование более художественное, чем документальное, многие наши герои  —  реальные люди, прописанные под собственными именами, фамилиями, оперативными псевдонимами и блатными погонялами. В силу вполне объяснимых причин нам пришлось отказаться от детального изложения некоторых реальных фактов и сцен, сократить некоторые фрагменты служебных документов МУРа, РУОПа, ГУИНа, ФАПСИ и ФСБ, а также изменить имена и фамилии людей, согласившихся стать консультантами по наиболее спорным и деликатным вопросам.

Мы сделали это по просьбе как влиятельных уголовных авторитетов Москвы, так и «компетентных органов». Мы не хотим, чтобы по нашей вине звучали выстрелы наемных убийц и гремели взрывы, не хотим, чтобы лилась кровь  —  чего-чего, а крови в истории Москвы тюремной пролилось много больше, чем баланды... Надеемся, что читатель поймет нас правильно и не осудит за то, что подчас мы вынуждены прерваться «на самом интересном месте».

Завсегдатай столичных СИЗО из братвы наверняка встретит в этом художественном исследовании знакомые приметы и образы тюремного мира, а может быть, даже узнает кентов, подельников и знакомых. Работники Главного управления исполнения наказаний Минюста, скорей всего, обвинят авторов в «очернении тюремной действительности». А рядовому читателю, который пока еще не сталкивался с тюремным бытом и зэковскими нравами, книга будет полезна в качестве своеобразного учебного пособия: как вести себя при «заезде на «хату», какие «подлянки» могут ожидать неопытного «первохода», как организовать свой быт, каких следовательских подстав надобно опасаться.

Мы понимаем, что клиенты московских следственных изоляторов  —  далеко не ангелы. И подавляющее большинство подследственных изолировано от общества совершенно справедливо. Каждому свое: маме  —  мыть раму, бизнесмену  —  зарабатывать деньги, поэту  —  писать стихи, строителю  —  класть кирпич, честному милиционеру  —  охранять покой законопослушных граждан, а вору  —  сидеть в тюрьме.

Мы далеки от примитивного морализаторства. Мы не судьи, не прокуроры и не народные заседатели, и потому не собираемся никого обвинять, а тем более  —  выносить однозначные оценки людям и событиям. Тем не менее мы убеждены: главная причина всех преступлений мира  —  в иллюзорной надежде безнаказанности. Еще две тысячи лет назад было сказано, что «всякого будут судить по делам его», но эти слова так и остались гласом вопиющего в пустыне.

Но ведь приговор не обязательно выносится судебными инстанциями и исполняется не только работниками Главного управления исполнения наказаний. Законам жизни присуща тайная потребность в равновесии: как пущенный бумеранг всегда возвращается на прежнее место, так и совершение преступления предопределяет неизбежность кары. А потому любой, преступивший закон, подсознательно ощущает, что так или иначе будет наказан.

Так оно обычно и получается...

Главам-новеллкам «Москвы тюремной» предпосланы библейские заповеди. И то, что этим заповедям прямо или косвенно соответствует одна, а то и несколько статей Уголовного кодекса, имеющих непосредственное отношение к героям этого невыдуманного повествования, еще раз подтверждает: всякое преступление рано или поздно будет наказано.

Первоход

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА, ИЗ № 77/2

«ПЕРВОХОД»

Не кради.
Ветхий Завет

 

Кража, то есть тайное хищение чужого имущества,  —  наказывается штрафом в размере от двухсот до семисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до семи месяцев, либо обязательными работами на тот же срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет.

Кража, совершаемая:

а) группой лиц по предварительному сговору;

б) неоднократно;

в) с незаконным проникновением в жилище, помещение или иное хранилище;

г) с причинением значительного ущерба гражданину,  —  наказывается штрафом в размере от семисот до одной тысячи минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от семи месяцев до одного года либо лишением свободы на срок от двух до шести лет со штрафом в размере до пятидесяти минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца либо без таковой.

Статья 156 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

(Статьи даны в старой редакции УК)

 

 —  ...короче так, пацан: у тебя на лбу написано, что ты  —  лох из лохов. Тебя ваще по какой статье закрыли?

Квадратная камера, унылая и мрачная. Узенькое зарешеченное окно позволяло рассмотреть лишь маленький лоскуток апрельского неба над Бутырской тюрьмой. Латунный кран умывальника отбрасывал солнечные зайчики в темный угол, на матовые плоскости параши-«толкана», и блик этот здесь, в замкнутом пространстве камеры, так некстати напоминал о прежней жизни, оставшейся по ту сторону решеток.

На длинных, отполированных тысячами человеческих тел скамьях, намертво прикрепленных к полу, на скрипучих двухъярусных шконках сидело человек двадцать  —  двадцать пять. Испуганные лица, скованные движения, потухшие взгляды большинства свидетельствовали, что люди эти впервые перешагнули порог следственного изолятора.

Впрочем, это была еще не настоящая тюремная камера. «Сборка»  —  так называется помещение, где вновь прибывшие проходят карантин,  —  пристанище временное. Еще пять, шесть, максимум семь дней  —  и обитателей сборки разбросают по постоянным бутырским «хатам». Вот там-то и начнется настоящая тюрьма...

На нижнем шконкаре сидело двое. Первый  —  щуплый молодой человек лет двадцати, интеллигентного вида, со следами очков на переносице,  —  напряженно слушал второго: невысокого, кряжистого малого с сизой металлической фиксой во рту. Плавные, расчетливые движения, быстрый, точно фотографирующий взгляд, заостренные концы ушей, придающие их обладателю сходство с эдаким кинематографическим Мефистофелем... Бутырский Мефистофель держался раскованно, с чувством явного превосходства. Судя по многочисленным татуировкам-перстням на пальцах, эта «ходка» была у него далеко не первой.

Непонятно, почему из всей массы арестантов фиксатый выхватил именно этого, самого серого и невзрачного. Но, судя по интонациям, вроде бы хотел принять участие в его дальнейшей судьбе...

 —  Так за что закрыли-то тебя?  —  вновь спросил он.

Щуплый с трудом подавил в себе тяжелый вздох.

 —  Да магнитолу с машины снял...

 —  Музыку любишь?

 —  Да так...  —  неопределенно поморщился молодой человек.  —  Отца нет, мать пенсионерка, деньги с нее тянуть западло, а у меня  —  девушка. Сам понимаешь  —  и в кафе сходить хочется, и на дискач...

 —  Зовут-то тебя как?

 —  Сашей зовут... А фамилия моя  —  Лазуткин,  —  непонятно почему добавил щуплый.

 

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА:

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ЗАКЛЮЧЕНИИ ПОД СТРАЖУ.

10 апреля 2001 г. Александр Лазуткин тайным способом похитил из салона автомобиля «ВАЗ-2107», припаркованного во дворе дома 46 по ул. Земляной Вал, магнитолу «Панасоник», принадлежащую гражданину Коваленко Е. М., и тем самым совершил преступление, предусмотренное ст. 156, частью второй УК РФ. В результате оперативно-следственных действий А. Лазуткин был задержан сотрудниками ОВД Центрального муниципального округа при попытке пронести краденое домой. Учитывая, что А. Лазуткин ранее привлекался к уголовной ответственности по статье 213 (хулиганство) и решением суда был приговорен к трем годам лишения свободы с отсрочкой приговора, но на путь исправления не встал, а также учитывая тяжесть совершенного им преступления и возможность скрыться от следствия, постановляю: ИЗБРАТЬ В КАЧЕСТВЕ МЕРЫ ПРЕСЕЧЕНИЯ А. Лазуткину ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОД СТРАЖУ

Прокурор Головинской межрайонной прокуратуры
 старший советник юстиции Дмитриев В. П. (подпись)

 

 —  Понятно, Сашок,  —  татуированный сочувственно закивал.  —  Первоход, значит?

 —  Что?  —  не понял собеседник.

 —  Ну, в первый раз на кичман заехал?

 —  В мусорню в прошлом году попал, в «обезьянник»... В ресторане день рождения справляли, какие-то чурбаны к моей Натахе пристали. Ну, мне с другом и пришлось заступиться. По три года условно получили...

Информация и о ментовском «обезьяннике», и об условном сроке не произвела на фиксатого никакого впечатления. Лениво скользнув взглядом по головам арестантов, сидевших на шконке напротив, он спросил неожиданно:

 —  Филки или дурь  —  есть?

 —  Что есть?  —  Лазуткин непонятливо заморгал.

 —  Ну, деньги или наркотики,  —  перевел собеседник, немного раздражаясь такой непонятливостью.

 —  Наркотиков нет,  —  ответил молодой человек и осекся,  —  а деньги...

Под стелькой кроссовок лежали четыре пятисотрублевые купюры, которые Саше удалось пронести через первый, поверхностный шмон. Но ведь не рассказывать же об этом богатстве первому встречному, да еще здесь, на «сборке»!

Впрочем, фиксатый оказался на редкость проницательным малым.

 —  Да ладно те, не менжуйся. Сколько у тебя заныкано?

 —  Да есть там... немного,  —  уклончиво ответил Лазуткин.

 —  Слышь, пацан, я с самого начала въехал, кто ты есть: лох из лохов. У тебя это на лбу во-от такими буквами нарисовано! Не в падлу, конечно... Но на «хате» тебя, первохода, за полчаса разденут-разунут и под шконарь загонят... И должным еще останешься, понял. Давай так: я тебе по-честному расскажу, как правильно себя вести, а ты мне по-честному дашь половину того, что с собой имеешь. Я тут по игре влетел, долг закрывать надо. Дело-то, конечно, твое,  —  выдержав небольшую, но многозначительную паузу, продолжил говоривший,  —  решай сам, никто никого не неволит. Как говорится: колхоз  —  дело добровольное. Да  —  да, нет  —  нет. Только кажется мне, лучше лишиться половины, чем всего. Так что?

Александр задумался...

С одной стороны, ему совершенно не хотелось делиться с незнакомцем своими кровными. Но с другой...

Первоход догадывался: тюремные законы  —  вовсе не те, по которым люди привыкли жить на воле. Тут, за толстыми каменными стенами, за железными решетками властвуют какие-то загадочные и страшные люди, «авторитеты» и «воры в законе»; о последних молодой человек знал лишь по фильмам вроде «Место встречи изменить нельзя». И могущество таких людей ничуть не меньше, чем тюремного персонала... А этот, с сизой металлической фиксой и загадочными перстнями-татуировками, судя по всему, давно уже искушен в подобных законах.

Лазуткин нагнулся и, опасливо оглянувшись по сторонам, принялся расшнуровывать обувь.

 —  Вот, возьми...

Фиксатый повествовал тоном лектора общества «Знание», выступающего в провинциальном клубе. И уже спустя полчаса молодой арестант понимал значение выражений «прописка», «подлянка», «хата с минусом», «крысятник», «прессовка», «мусорская прокладка» и многих других. Знал и основные правила поведения на «хате»: не оправляться, когда кто-то ест, никогда и ничего не поднимать с пола, уважать мнение «смотрящего», не подходить к «петухам», а тем более  —  прикасаться к их вещам...

 —  Главное  —  дешевых понтов не колотить,  —  поучал татуированный учитель.  —  Будь таким, какой есть. Но и в обиду себя не давай... Вишь  —  вон тот амбал, в полосатой майке, сто пудов первоход, как и ты, а как пальцы гнет, как под бродягу косит?!  —  говоривший презрительно кивнул в сторону амбала, который явно косил «под крутого».  —  Это у него от страха... И еще: если хочешь выйти отсюда живым и здоровым, никогда никого ни о чем не спрашивай. Ты не следователь, чтобы вопросы задавать. Въехал в то, что я тебе говорил?

Александр облизал пересохшие губы.

 —  Ну да...

 —  Филки сбереги,  —  деловито напутствовал фиксатый, аккуратно складывая купюру в шестьдесят четыре раза.  —  Они помогут тебе грамотно прописаться на «хате». Попросят на общак  —  обязательно отстегни. Может, потом «семья» какая тебя примет. И помни: тут, в тюрьме, каждый отвечает только за себя. Знаешь, какое тут главное правило? Не верь, не бойся, не проси. А о лавье, которым ты меня подогрел, выручил, не жалей: вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь...

 

 

 

* * *

Бутырский Мефистофель оказался прав.

Саша Лазуткин ни разу не пожалел ни о том, что «сборка» свела его с этим странным человеком, который пусть и небезвозмездно, но все-таки принял участие в его судьбе. Инструкция по выживанию в условиях Бутырки стоила потраченных денег.

Насчет «не верь» Александр Лазуткин уяснил себе уже на следующий день: следователь, который вызвал его на допрос, ласково увещевал  —  мол, если возьмешь на себя еще ту магнитолу, которую три недели назад украли с «Тойоты» в районе Киевского вокзала, и то колесо с «мерса», которое какие-то неизвестные сняли во дворе на Ленинском проспекте, твое чистосердечное признание учтется, и тебе обязательно скостят срок. Но как можно было верить словам следака? Ведь меру наказания определяет не следователь и даже не прокурор, а только суд...

Насчет «не проси» первоход также определился очень скоро: когда семидесятилетнему старику на «сборке» стало плохо с сердцем, сокамерники ломанулись к кормушке, вызывая коридорного «рекса»  —  мол, человек умирает, «лепилу», врача позови! «Рекс» лениво пообещал сообщить о больном на пост, но врач так и не появился  —  сердечника откачал какой-то врач из арестантов...

А вот насчет «не бойся»...

Страх  —  зловонный, словно перестоявшаяся моча, и тяжелый, как бетонная плита,  —  неотступно преследовал Лазуткина.

Страх преследовал его днем, когда большинство сокамерников «сборки», уже перезнакомившись друг с другом, осторожно обсуждали дальнейшие перспективы тюремной жизни.

Страх преследовал его вечером, когда с тюремного двора неожиданно громко начинало горланить радио «Европа-плюс», наполняя камеру звуками легкомысленных шлягеров.

Страх преследовал его и по ночам, когда спящие «сборочники» беспокойно ворочались на шконарях: видимо, большинство из них, также первоходы, тоже страшились неизвестности. Александр спал урывками, часто просыпаясь и вскрикивая, потому что сновидения его были неправдоподобны и жутки, как фильмы ужасов: ему снились то татуированный член следователя, раскачивающийся перед самым носом, то провокации, которые обязательно организуют ему блатные, то серая масса арестантов с алыми гребешками на стриженых головах и крыльями вместо рук...

И он, Саша, ничего с этим страхом не мог поделать.

Постепенно «сборка» редела  —  каждый вечер после ужина в камеру заходил вертухай с картонной папочкой, где лежали личные дела и, привычно скользнув взглядом по головам, называл фамилии арестантов: «На выход, с вещами!..» Арестанты выстраивались в шеренгу, и контролер еще раз проверял их по списку. После сверки анкетных данных заключенных уводили в неизвестность.

Наконец, спустя несколько дней, «рекс» среди прочих назвал и фамилию Лазуткина...

Пятерку конвоировали двое  —  тот самый вертухай, который выдернул арестантов со «сборки», и коридорный в пятнистом камуфляже, вооруженный резиновой дубинкой и огромным баллоном со слезоточивым газом. Он двинулся чуть позади пятерки, а первый конвоир пошел впереди, то и дело ударяя огромным ключом-»вездеходом» по решеткам, разделяющим коридоры следственного изолятора на небольшие отсеки-шлюзы. Запоры были двойные, но открывался только один. Второй засов бездействовал: три массивных стержня могли высунуться из стены и блокировать переборку в случае тревоги по команде с центрального поста.

Тюремные коридоры, залитые жидким электрическим светом, выглядели на удивление просторными. По обе стороны темнели ровные прямоугольники металлических дверей с огромными засовами и номерами «хат»: «158», «160», «159», «161». Левая сторона была четной, правая  —  нечетной. И трудно было представить, что за каждой дверью  —  камера, вмещающая до восьмидесяти человек...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Московский губернский тюремный замок строился с 1779 по 1804 год по проекту знаменитого архитектора Матвея Казакова, автора старого корпуса Московского университета, Демидовского дворца, Сената (ныне  —  Верховный Совет и Совет Министров). Кирпичные корпуса тюрьмы возведены на месте небольшого деревянного острога, где еще при Петре I содержались участники стрелецкого бунта. Топоним «Бутырская тюрьма» возник из-за непосредственной близости острога к Бутырской заставе.

Московская газета «Русская старина» за 1909 год сообщает, что «своеобразностью и необычностью для Москвы силуэт Бутырского тюремного замка является оригинальным архитектурным решением и законченностью замысла. В чистом виде первоначальная композиция замка (...) не удовлетворяла требованиям тюремного начальства, поэтому первоначальный проект крестообразных тюремных корпусов Матвей Казаков переработал в прямоугольник (в плане), чем было увеличено количество камер в три раза...»

В дореволюционной России Бутырка была центральной пересыльной тюрьмой.

Среди именитых узников  —  Емельян Пугачев (именем которого названа одна из угловых башен), революционеры-народовольцы, участники национально-освободительного восстания 1861 — 1863 годов в Польше и Беларуси, поэт Маяковский, будущий большевик Ольминский, эсер Савинков, великие князья  —  родственники расстрелянного императора Николая II, поэты Сергей Есенин и Владимир Маяковский, наркомы НКВД Ягода и Ежов, маршалы РККА Тухачевский и Блюхер, шведский дипломат Валленберг, писатели Шаламов и Солженицын.

Среди знаменитых арестантов нового времени  —  глава ЗАО «Медиа-Мост» Владимир Гусинский, содержавшийся здесь в июне 2000 года. Хозяин медиакомплекса «НТВ-Мост» обвинялся по ст. 159 УК РФ («Хищение чужого имущества группой лиц путем обмана и злоупотребления доверием»). В. Гусинский занимал самое блатное место на «хате»  —  шконку на нижнем ярусе у окна (привилегия воров в законе и авторитетов). Со слов начальника Центра общественных связей Минюста Г. Лисенкова, сокамерниками В. Гусинского были «интеллигентные люди»  —  фальшивомонетчик и экономический преступник. Сам же В. Гусинский был избран старостой «хаты». Старостой камеры являлся и бывший глава холдинга «МММ», бывший депутат Государственной думы С. Мавроди, помещенный в тюрьму в 2003 году. С конца восьмидесятых и по сегодняшний день за Бутыркой закрепилась репутация одного из самых беспредельных следственных изоляторов Российской Федерации.

В 2002 году из ИЗ № 77/2 бежало трое рецидивистов: Куликов, Железогло и Безотчество. Побег был осуществлен через подземные коммуникации, построенные еще в XVIII веке. Куликов и Железогло были пойманы в течение месяца. Безотчество обезврежен лишь в 2003 году в Подмосковье. В том же 2002 году из ИЗ № 77/2 бежал подследственный И. Виноградов, использовав поддельное удостоверение. После поимки преступник по решению суда получил 17 лет строгого режима (побег и покушение на жизнь сотрудника милиции). В настоящее время И. Виноградов находится на так называемом «спецу». В 2003 году в Бутырке начался капитальный ремонт  —  первый после 1909 года. В частности, была заменена система вентиляции камер. До недавнего времени ИЗ № 77/2 являлся одним из самых переполненных в Центральном регионе России (7000 арестантов при норме 1400). После корректировки процессуальных положений УПК, по которому изменение меры пресечения теперь может выносить только суд, Бутырка значительно разгрузилась. С 2003 года реальная норма содержания арестанта почти соответствует санитарным стандартам ГУИНа Министерства юстиции, по которым на каждого арестанта в ИЗ полагается 4 кв. м.

 

Лязг открываемых переборок, мерные шаги впередиидущего...

 —  Стоять! Лицом к стене!  —  то и дело командовал впереди идущий «рекс», и арестанты послушно выполняли команду, которая следовала, когда навстречу конвоировали такую же группу заключенных.

Из всей пятерки Лазуткина определили на «хату» первым. Тот вертухай, что шел впереди, постучал ключом по очередной переборке. Дверь открылась, и в отсек вышло двое коридорных и капитан внутренних войск с красной повязкой на рукаве  —  корпусной. Капитан бегло взглянул на досье Александра и после непродолжительного шмона первохода подтолкнули к открывшейся двери камеры номер «168».

 —  Располагайся, теперь это твой дом,  —  привычно пошутил корпусной.

Спустя мгновение тяжелая металлическая дверь со встроенной «кормушкой» с противным скрипом закрылась за спиной Лазуткина. Саша невольно вздрогнул: гулкий лязг был подобен первому удару маятника, отсчитывающего первый день новой жизни.

Дыхание перехватило, пульс участился, и Лазуткин на секунду зажмурился  —  как человек, которому суждено прыгнуть в омут...

Вот сейчас, сейчас... Из глубины подсознания услужливо выплыла кинематографическая картина: запуганные арестанты, кучка блатных со зверскими рожами и главпахан  —  Доцент из «Джентльменов удачи», который с леденящим душу криком «Пасть порву, моргалы выколю!» набрасывается на неопытного новичка.

Впрочем, пока основания для беспокойства вроде бы не было.

Темное помещение освещалось тусклыми желтыми лампочками, забранными в тонкие металлические решетки-»кобуры». В атмосфере витали миазмы давно немытых тел, нестираного белья, табачного и водочного перегара.

Камера, внешне небольшая, выглядела заполненной до предела  —  на всех трехъярусных шконках лежали люди. Некоторые шконки были завешены жиденькими ширмами, некоторые открыты, но белье, развешанное на веревках, крест-накрест протянутых между нарами, не позволяло определить, сколько же человек отдыхает наверху. Однако было понятно, что арестантов здесь много больше, чем положено  —  не менее восьмидесяти...

В углу негромко бубнил телевизор. Несколько обитателей «хаты», сгрудившись у экрана, следили за футбольным матчем. Двое сидели за столом, увлеченно играя в шахматы. Еще трое резались в самодельные карты.

Казалось, никто не обратил на новичка никакого внимания...

Лазуткин простоял у двери долго  —  минут пять. Он ожидал чего угодно: подставы, какой-нибудь замысловатой провокации-»подлянки»  —  вроде тех, о которых рассказывал на «сборке» татуированный наставник, но появление первохода вроде бы оставалось незамеченным. И от этого страх захлестывал новичка до краев...

Неожиданно с верхней шконки у окна поднялся паренек небольшого роста, в дорогом спортивном костюме и, нехотя подойдя к первоходу, спросил:

 —  Давно с воли?

 —  Больше недели,  —  ответил Лазуткин, внутренне готовясь к какой-нибудь изощренной подставе.

 —  Зовут-то как?

 —  Саша. А фамилия моя  —  Лазуткин.

 —  Московский?

 —  Ага, в Сокольниках живу.

 —  Поня-ятно. Впервые на «хату» заехал?  —  Заметив скованность новичка, собеседник неожиданно подмигнул ему.  —  Да ладно, не менжуйся. И так видно, что первоход. Давай, проходи...  —  паренек кивнул в сторону ближней шконки.  —  Видишь, у нас со спаньем напряженка, тут все в три смены спят. Покемарь тут пока, а завтра посмотрим, что и как...

Всю ночь Лазуткин не сомкнул глаз. «Прописка», о неизбежности которой он с таким ужасом думал на «сборке», отодвигалась до утра. Но хорошо это или плохо, первоход еще не знал...

В шесть утра в камере началось слабое движение. Из-под шконок вылезли какие-то грязные субъекты и, не обращая на новичка внимания, принялись за уборку хаты. Как узнал Саша чуть позже, это были шныри, или уборщики; камерное местожительство под нарами именовалось почему-то «вокзалом». В половине седьмого большинство обитателей «хаты» проснулось. Правда, некоторые, занимавшие привилегированный угол у зарешеченного окна, оставались спать. Это были камерные авторитеты, у них были единоличные шконки.

Вскоре обострившееся за ночь обоняние различило слабый запах пригоревшего масла, и арестанты зашевелились  —  запах горелого масла был предвестником скорого завтрака. И впрямь: к восьми утра на «хате» появился баландер, кативший впереди себя небольшую тележку с огромными алюминиевыми кастрюлями и аккуратно разложенными буханками хлеба. Утренняя пайка представляла собой кашу из неизвестного ботанике злака и кружку слабо заваренного чая, напоминавшего отвар древесной коры.

Впрочем, большинство арестантов не притронулись к тюремной пайке  —  «семьи», на которые делилась камера, предпочитали завтракать «дачками», продуктами, переданными с воли.

Лазуткин недоверчиво ковырялся в каше ложкой и, найдя там трупик таракана, решительно отодвинул «шлюмку», то есть миску, в сторону. Конечно, есть хотелось очень, но естественная брезгливость превозмогла голод.

Сразу же после завтрака к первоходу вновь подошел давешний паренек в дорогом спортивном костюме. Присел рядом, приятельски улыбнулся и предложил:

 —  А теперь давай знакомиться. Саша, говоришь?

 —  Саша.

 —  Из Сокольников?

 —  Из Сокольников.

 —  По какой статье закрыли?

 —  Сто пятьдесят шестая, кража...

 —  Поня-ятно. Ну, подойди к тому столу, с тобой «смотрящий» перетереть хочет...

Лазуткин понял  —  от этого разговора зависит его дальнейшая жизнь в Бутырке. На ватных ногах первоход двинулся к столу, за которым по-хозяйски восседало несколько татуированных мужчин.

«Смотрящего» он узнал сразу. Это был невысокий, но крепко сбитый мужчина лет сорока с обнаженным торсом, сидевший во главе стола. Выколотая на левом предплечье статуя Свободы свидетельствовала, что ее обладатель относится к так называемому «отрицалову», пять церковных куполов говорили о количестве лет, проведенных в неволе, а изображение Георгиевского креста с аксельбантами на груди  —  что человек этот участвовал в тюремном или лагерном бунте. Нательную композицию дополняли две восьмиконечные звезды на ключицах («никогда не надену погоны») и такие же звезды на коленях («никогда не встану на колени»). Властные черты лица, тяжелый, придавливающий взгляд, губы, собранные в тонкую нить,  —  все это свидетельствовало о силе и жесткости характера «авторитета».

Уже чуть позже Лазуткин узнал, что Хиля  —  таково было погоняло «смотрящего»  —  на свободе был звеньевым мазуткинской оргпреступной группировки, что закрыли его по классической сто шестьдесят третьей статье «Вымогательство» и что в блатном мире Хиля, имевший уже вторую судимость, пользовался уважением и авторитетом; именно потому воры и поставили его «смотреть» сто шестьдесят восьмую камеру.

Равнодушно взглянув на первохода, Хиля поинтересовался его именем, фамилией и статьей, после чего спросил:

 —  Ну, рассказывай, как на свободе жил?

Новичок невольно поежился под тяжелым взглядом собеседника и, тяжело вздохнув, произнес:

 —  Ну, как... Нормально. Как все. Пока сюда не забрали.

 —  В попку не балуешься? На кожаных флейтах не играешь? С мусорами дружбы не водишь? Друзей-подельников никогда не сдавал?

 —  Нет,  —  твердо ответил Лазуткин.

 —  Может, жалобы какие есть? Так расскажи, выслушаем и решим... У нас не прокуратура, у нас тут все просто делается.

 —  Да нету у меня жалоб, спасибо...  —  растерянно пробормотал новичок.

Неожиданно Хиля нарочито приязненно улыбнулся и, скосив взгляд на пачку «Мальборо», лежавшую на газетном листке, расстеленном на столе, вкрадчиво предложил:

 —  Вижу, тебе курить сильно хочется... Так закуривай, не менжуйся.

Это был ключевой момент.

Еще неделю назад от фиксатого лектора на «сборке» Саша узнал: если в камере предлагают закурить, взяв сигаретную пачку со стола, а не из рук, этого делать не следует. Типичная «подстава»: до этого момента пачка могла побывать в руках пидара, и человек, прикоснувшийся к «запомоенной» вещи, автоматически становился «законтаченным».

Изобразив на лице нечто вроде улыбки благодарности, Лазуткин ответил:

 —  Да нет, спасибо, пока не хочется.

Хиля прищурился:

 —  Что  —  на «сборке» научили? Ладно.  —  Достав из кармана «чистые» сигареты, он великодушно угостил новичка.  —  Если про эту «подлянку» знаешь, то должен знать и про законы «хаты». В курсах?

 —  Рассказывали.

 —  Наши законы нарушать запрещено. За каждый «косяк» придется ответить. Понял меня?

Лазуткин, чувствуя, что самое страшное позади, кивнул утвердительно.

 —  Понял.

 —  Лавэ с собой есть?  —  спросил «смотрящий» и тут же объяснил, почему он поинтересовался деньгами:  —  Если есть с собой, отстегни нам на общак, сколько сам считаешь нужным. Так положено. Сегодня ты нам помог. Завтра мы тебя подогреем.

Саша присел, расшнуровывая кроссовку, достал мятую пятисотрублевую бумажку и нерешительно протянул.

 —  Вот.

Банкнота исчезла в кармане куртки.

 —  Если проблемы какие  —  сразу ко мне обращайся. Решим как-нибудь. А как оно дальше повернется, зависит только от тебя. Каждый сам выбирает свою дорогу в жизни. Пока присматривайся, что и как. Жить тут можно, если вести себя правильно. Вон там, у параши  —  «петухи» живут. Дальше, под шконками  —  шныри. А сейчас тебе покажут твою шконку и скажут время, когда спать...

 

 

* * *

Прошла неделя.

Саша понемногу освоился в камере. Никто не лез к нему с расспросами, никто не навязывал дружбу. Тут, на «хате», каждый отвечал только за себя.

Бутырский быт отличался редким однообразием. Утром, после завтрака, камера шла на прогулку в тюремный дворик. Впрочем, двориком его можно было назвать лишь с натяжкой: маленькая клетушка, по размерам  —  не больше гостиной в типовой московской квартире. Толстая металлическая решетка, положенная на кирпичные перегородки, разделяла небо на ровные квадратики, и это «небо в клеточку», так же как и силуэты охранников с автоматами, застывшие наверху, создавало ощущение тоски и обреченности.

После команды «камера, прогулка окончена!» арестанты возвращались на «хату».

Как правило, во время прогулки сто шестьдесят восьмую камеру шмонали: об этом свидетельствовали и вещи арестантов, небрежно разбросанные по полу, и сброшенные со шконок матрасы, и вывернутые сумки. Менты искали самодельные игральные карты, оружие, спиртное, наркотики и средства связи. Лазуткин уже знал, что за деньги в Бутырке можно купить у вертухаев что угодно  —  от незамысловатой поллитровки «Столичной» до таблеток «экстази». Особой популярностью пользовались мобильные телефоны, стоившие у «рексов» четверную цену против вольной  —  их-то и отметали в первую очередь. Арестанты даже поговаривали, что отметенные при шмоне спиртное и мобильники потом продавали в другие камеры... Впрочем, по поводу ежедневного шмона Саша мог не волноваться  —  ничего запрещенного у него не было.

После прогулки обитатели камеры обычно усаживались перед телевизорами  —  на этой «хате» их было целых три штуки.

В Бутырке был свой рейтинг телепрограмм, который разительно отличался от того, что периодически публиковали московские газеты.

Арестанты, обвиняемые по наркоманским статьям (с двести двадцать восьмой по двести тридцать третью), очень любили передачу «Москва: инструкция по применению» канала ТНТ, в которой часто демонстрировались репортажи с московских дискотек  —  общепризнанных мест распространения наркотиков.

Не меньшей популярностью пользовались милицейские репортажи вроде «Внимание, розыск!», «Петровка, 38» и «Дежурная часть». Профессиональный интерес к криминальным новостям не оставлял бандитов и на бутырских шконках. Подробное описание перестрелок, взрывов, наездов на фирмы и задержаний наводило на мысль, что программы эти спецом снимаются по заказу братвы, находящейся ныне в ИЗ.

Но больше всего любили аэробику: арестанты, забывшие, как выглядит живая женщина, с горящими взорами следили, как гимнастки в обтягивающих трико демонстрируют чудеса гибкости движений и изощренность поз.

Аэробику здесь называли «сеансами»; так издавна именуют любое переживание эротического характера. Утренние «телесеансы» вызывали на сто шестьдесят восьмой «хате» бурю эмоций, провоцируя самые невероятные мечты и желания.

Первоход почти не интересовался «сеансами»  —  вот уже третью неделю он не видел свою девушку Наташу, и воображение рисовало ему картины одна мрачней другой.

Кто знает  —  может быть, Натаха забыла о своем Саше? Может быть, за это время она уже нашла кого-то другого? Да и вообще  —  захочет ли девушка и дальше встречаться с бывшим арестантом?

Саша уже трижды беседовал с адвокатом. Беседа немного успокоила  —  во-первых, в отделении милиции, куда доставили Александра Лазуткина, предельно безграмотно составили протокол задержания, а это давало немалые шансы выкрутиться на суде. Во-вторых, хозяин «семерки», с которой была украдена магнитола, за соответствующую плату был согласен написать встречное заявление: мол, претензий не имею, прошу к уголовной ответственности не привлекать. В-третьих, Лазуткин не взламывал дверку машины и не выдавливал стекло  —  просто хозяин «жигуля» забыл закрыть автомобиль на ночь, тем самым провоцируя воришек.

Все это давало основания надеяться на лучшее, вплоть до освобождения прямо в зале суда...

А жизнь в камере продолжалась.

«Смотрящий» Хиля деятельно сообщался с другими камерами через «малявы», то есть записки. «Малявы» шли через так называемые «дороги»  —  тонкие веревочки, натянутые между зарешеченными окнами «хат». Веревочки эти, идущие от зарешеченного окна вертикально и горизонтально,  —  позволяли общаться с любым окном этого корпуса. В случае необходимости связаться с другим корпусом арестанты перекрикивались, перестукивались по трубам, передавали «малявы» через прикормленных конвоиров либо через баландера. У многих воров, сидевших на спецу, были мобильные телефоны и даже радиостанции, по которым они держали связь с вольной братвой...

Досуг скрашивался сообразно интеллекту, воспитанию, привычкам и темпераменту заключенных. Кроме телевизора и игральных карт (которые делались при помощи газетной бумаги, хлебного клейстера и трафарета тут же, на «хате»), развлекали себя прессой и библиотечными книгами, шахматами и домино, физическими упражнениями и самоделками из хлебного мякиша  —  так называемым китчем. Тюремные скульпторы могли вылепить из «чернушки» что угодно: муляж кастета, противопехотной гранаты и даже пистолета Макарова. Впрочем, в сто шестьдесят восьмой камере милитаристскими опытами не занимались. Поделки выглядели исключительно мирно и даже забавно, изображая привычные картинки российской действительности: мальчика, делающего непристойный жест, мента, протягивающего грабку за взяткой, грузчиков из гастронома, разливающих водяру по стаканам, «новых русских», обвешанных ювелирными украшениями...

Прохладный апрель сменился жарким маем  —  столбик термометра неумолимо пополз вверх, и жизнь в камере сделалась невыносимой. Испарения потных тел, параши, скверного мыла, пищи, табака сливались в один чудовищный запах, и новички, впервые заехавшие в сто шестьдесят восьмую со «сборки», едва не падали в обморок.

Арестанты лежали на нарах недвижно. Млели, обмахивались газетами, ловили спасительный сквознячок из зарешеченного окна, но и он не помогал: ветра почти не было, меж горячих каменных стен тюремного двора недвижно стояли миазмы перегоревшего бензина, асфальта и смолы. Вентиляторы, переданные с воли, не спасали: теплый воздух, вздымаемый жужжащими лопастями, казалось, прилипал к коже. Перед сном окатывали водой полы, спали нагими поверх простыней, и белье, влажное от пота, почти не просушивалось в душной камере. Пот крупными прозрачными каплями струился по векам, и заключенные дико вскрикивали во сне: наверное, многим казалось, что у них вытекают глаза. Вскоре «заплакали» стены  —  по ним потекла вода.

Казалось, еще чуть-чуть  —  и Бутырка, расплавившись подобно пластилиновому домику, грязной лужой стечет по раскаленным московским мостовым в решетчатые канализационные люки.

А в начале июня в сто шестьдесят восьмой «хате» произошло событие, серьезно повлиявшее на судьбы многих ее обитателей...

 

 

* * *

Уже к концу мая состав камеры сильно изменился. Большинство блатных, составлявших окружение Хили, получив после суда свои сроки, отправились на Краснопресненскую пересылку, в ИЗ № 77/3, где их ждали этапы в лагеря и крытые тюрьмы. На их место пришли новички  —  в основном первоходы, закрытые по бытовухе: хулиганство, мелкое воровство, убийство по пьяни. Дискотеки, рынки, вокзалы, рестораны, школьные выпускные вечера и московские коммунальные кухни обычно поставляют в следственные изоляторы подобный контингент.

Шестого июня, в субботу, на сто шестьдесят восьмую заехало сразу пятеро новичков. Накачанные бицепсы атлетов, коротко стриженные головы, низкие лбы неандертальцев, массивные челюсти и булыжное выражение глаз свидетельствовали, что это  —  типичные «быки» из организованной спортивности, которые пудовыми кулаками и интеллектуальной отмороженностью обслуживают самую беспредельную часть российского криминалитета.

(Как выяснилось позже, это были рядовые «пехотинцы» из череповецкой и хабаровской группировок; еще с начала девяностых десятки групп провинциальных рэкетиров отправились «на покорение Москвы», предлагая наемнические услуги столичным структурам: ореховской, люберецкой, бауманской и коптинской.)

Эта же пятерка молодых бандитов-беспредельщиков сошлась между собой еще на «сборке», выработав единственно правильные, как им самим показалось, стратегию и тактику освоения новой территории.

Новички сразу же повели себя нагло и вызывающе. Один из них, отзывавшийся на кличку Карел, тут же согнал с нижних нар какого-то серого мужика, объявив, что отныне это  —  его место. Замечание Хили о том, что на «хате» спят по очереди, осталось без должного понимания.

 —  Ты-то сам спишь, когда хочется,  —  напомнил молодой бандит.

 —  Мне так положено,  —  коротко ответствовал «смотрящий».

 —  А мне почему не положено?

 —  А потому что сам ты  —  никто и звать тебя никак,  —  последовала справедливая оценка.

Лицо Карела налилось кровью, что свидетельствовало об обиде. Казалось, еще мгновение, и он набросится на Хилю с кулаками. Однако на лице новичка неожиданно промелькнуло нечто вроде осмысленности  —  примирительно хмыкнув, он произнес:

 —  У вас свои понятия, а у нас  —  свои. Мы же не заставляем вас жить так, как хочется нам!

 —  Еще чего не хватало,  —  процедил Хиля, неприязненно щурясь.

 —  ...вот и вы своих порядков не навязывайте,  —  закончил Карел.

 —  Ты хорошо подумал, прежде чем мне это сказать?  —  прищурился блатной.

 —  Лучше некуда,  —  хмыкнул собеседник, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.

Конечно, во власти «смотрящего» было многое, но численный перевес был на стороне новичков. И неизвестно, как бы отнеслась к предстоящей разборке основная масса подследственных, то есть мужиков.

Борзых первоходов оставили в покое  —  по крайней мере, пока.

Первое время молодые провинциальные рэкетиры, прозванные на хате «спортсменами», особо не обращали на себя внимания. Никто из них не курил, не интересовался спиртным и наркотиками, даже не смотрел «сеансы», предпочитая им трансляции с чемпионата по боксу. Новички старались поддерживать спортивную форму: несмотря на жару, по сотне раз за день отжимались от пола, качались, упражнялись в армрестлинге. Жили они одной «семьей», и на общак, естественно, ни разу не отстегнули.

Сокамерники смотрели на них косо  —  особенно Хиля с тремя блатными, оставшимися в его окружении, и казалось, достаточно одной лишь искры, чтобы начался пожар...

 

 

* * *

То памятное июньское утро ничем не отличалось от тысяч подобных: уборка «хаты» шнырями, заезд баландера с тележкой, раздача хлеба...

С последнего все и началось: по тюремным законам, на одного арестанта положено полбуханки хлеба. Хлеб раздается буханками, а уж сами заключенные обычно делят его на равные части. Делается это обычно толстой ниткой  —  ножи в следственных изоляторах запрещены.

Так уж получилось, что Карел должен был разделить хлеб с каким-то стариком, заехавшим в сто шестьдесят восьмую три дня назад. Натянув нитку, молодой бандит разрезал буханку, небрежно сунув одну половинку соседу.

 —  На, жуй...

Неожиданно к Карелу подошел «смотрящий»:

 —  Постой, постой... Покажи-ка вторую половину...

Карел не стал противиться  —  он молча сунул Хиле свои полбуханки и, состроив такую гримасу, будто бы хотел плюнуть, спросил:

 —  А че?

Хиля взвесил обе половинки в руках, затем тщательно сравнил их  —  кусок Карела оказался немного больше. Неизвестно, случайно ли Карел обделил соседа или сделал это с умыслом, но уже через секунду сдержанный гул камеры прорезал хриплый бас «смотрящего»:

 —  Братва, крыса на хате!

 —  Где?

 —  Кто?

 —  Хата не потерпит крысу!  —  тут же откликнулись блатные из окружения Хили, и по их тону было понятно, что инцидент спровоцирован загодя.

 —  Братва, смотрите! У кого  —  у старика скрысятничал! И что?! Святое, казенную чернушку!  —  Хиля вызывающе высоко поднял руки с половинками хлеба.

Он хотел было что-то добавить, но не успел: удар кулака  —  и «смотрящий» отлетел к шконке, ударившись затылком о перекладину.

И тут началось...

Первым бросился на Карела маленький, очень ловкий и юркий блатарь Адам из Звенигорода. В татуированной руке блеснул заточенный в лезвие черенок «весла», металлической ложки. Лезвие наверняка распороло бы Карелу живот, если бы бандиту не пришли на выручку товарищи. Грамотно поставленная подножка  —  и Адам, растянувшись на полу, сильно ударился головой о железную дверь.

«Спортсмены», воодушевленные первым успехом, пошли в наступление. Карел, подбежав к валявшемуся на полу Хиле, поднял его за волосы и принялся методично бить головой о пол. Изо рта «смотрящего» потекла тоненькая струйка крови, он что-то прохрипел, но тут же затих. Товарищ Карела, Валик Хабаровский, успешно отбивался от двух блатных, пришедших на помощь «смотрящему». Спустя минуту один, обливаясь кровью, свалился под шконку с разбитой головой, а второй, получив очень болезненный удар в солнечное сплетение, лежал рядом с парашей, сложившись пополам.

Неожиданно в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру ворвались коридорные вертухаи. Несколько ударов дубинками мгновенно охладили пыл беспредельщиков. Вскоре появился и офицер с красной повязкой на рукаве  —  корпусной. Мгновенно оценив ситуацию, он распорядился: «спортсменов», зачинщиков драки, отправить в карцер, а Хилю и его окружение  —  на «больничку».

Однако всем было понятно: главные события еще впереди.

Так оно и случилось. Уже вечером Хиля, который не захотел оставаться на «больничке» и вернулся на «хату» к своим обязанностям «смотрящего», получил «маляву» следующего содержания:

Добрый час, братва!

Приветствуем всех достойных Арестантов. Здоровья, Радостей и Мира Дому Нашему. Сообщили нам, что на хату вашу заехало пятеро борзых беспредельщиков, что не приняли они Наши традиции, нарушили Наши порядки, что начали драку на хате и подняли руку на «смотрящего» и братву. Мы, Воры, не допустим беспредела в Доме Нашем. Негодяи теперь все на одной хате, и хата их объявлена со знаком минус. И каждый, кто встретит этих отмороженных скотов на сборках, пересылках, этапах и зонах, пусть поломает их поганые хребты. За несправедливость ответственен каждый. Всего Вам Хорошего, Чистого и Светлого. Пусть каждому из Вас улыбнется Удача.

С уважением ко всем честным Арестантам  —  ..., ...  —  Воры Российские

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ ОРФОГРАФИИ ОРИГИНАЛА. ПО ПРОСЬБЕ БРАТВЫ АВТОРЫ СНЯЛИ ПОДЛИННЫЕ ИМЕНА ВОРОВ, ПОДПИСАВШИХ ЭТО ПОСЛАНИЕ.)

 

Это был смертный приговор. Было понятно: после вердикта, вынесенного авторитетными ворами, «спортсмены» вряд ли доживут до суда, не говоря уже об этапе. Нет ничего страшней в ИЗ, чем «хата», объявленная «со знаком минус»; скорее всего, негодяев будут выдергивать по одному в другие камеры, где их оправдания вряд ли заинтересуют братву. Ведь приказ «ломать поганые хребты» беспредельщиков наверняка получила вся Бутырка...

Да и не только она.

 

 

* * *

 —  Встать! Суд идет!

Любой гражданин, заслышав такую фразу, обычно вздрагивает. И Саша Лазуткин не стал исключением.

Лазуткин сидел на жесткой деревянной скамье в металлической клетке слева от судейского стола. Двое молчаливых охранников равнодушно скользили взглядами по публике, собравшейся в зале.

На этот процесс пришли лишь самые близкие: мать, несколько пацанов со двора и, что приятно поразило, его Наташа. Это приободрило: значит, не забыла, значит, по-прежнему любит...

Судебное заседание проходило по стандартному сценарию. Обвинение, упирая на прежнюю судимость по 213-й, «хулиганской» статье с отсрочкой приговора, и на то, что подследственный не встал на путь исправления, потребовало максимального наказания. Адвокат акцентировал внимание на то, что его подзащитный не взламывал машину, что уже провел в стенах ИЗ почти четыре месяца, а также на незначительную тяжесть преступления, чистосердечное раскаяние и положительные характеристики с места жительства и места работы. Потерпевший, хозяин обворованной машины, четко подтвердил, что претензий к Александру Лазуткину не имеет и просит не наказывать этого молодого человека лишением свободы.

Мать то и дело всхлипывала, утирая платочком раскрасневшиеся глаза. Наташа, сидевшая к подследственному ближе всех, бросала на Сашу взгляды, полные любви и сочувствия.

 —  Суд удаляется на совещание,  —  устало произнесла судья и, захлопнув картонную папочку дела, удалилась с заседателями в совещательный кабинет.

Спустя пятнадцать минут она уже огласила приговор: учитывая смягчающие обстоятельства, а также незначительную тяжесть содеянного и время, проведенное под следствием в ИЗ, «определить наказанием штраф в размере трехсот минимальных размеров оплаты труда, освободив подследственного в зале суда...»

 

 

* * *

И было все: полыхающий всхлип-вскрик-вздох матери, слезы на глазах Наташи, приветственные жесты друзей, сдержанная улыбка адвоката и столбнячное оцепенение самого Лазуткина...

Спустя полчаса, после оформления необходимых бумаг, он уже стоял на людной московской улице, не веря, что это  —  воля.

 —  Ну что, Саша, не будешь больше воровать?  —  спросил адвокат, невысокий улыбчивый мужчина, одетый, несмотря на июньскую жару, в строгий серый костюм консервативного покроя.

 —  Да нет уж... Какое там воровать!

 —  Насмотрелся в тюрьме?

Лазуткин лишь тяжело вздохнул  —  так некстати теперь прозвучал этот вопрос.

Сейчас, жадно вдыхая воздух свободы, Саша меньше всего хотел вспоминать о бутырских ужасах: ни о собственных страхах в «сборке» перед заездом на «хату», ни о «понятиях», правилах поведения, внутреннюю логику которых он так до конца и не постиг, ни тем более о «спортсменах»-беспредельщиках, которые теперь парились на своей «хате с минусом», ставшей, по сути, камерой смертников.

Все эти кошмары остались в прошлом. Теперь, стоя на многолюдной московской улице, он воспринимал недавние события как нечто далекое, нереальное, произошедшее не с ним, точно серенький детектив в плохом пересказе.

 —  Да, считай, что нам повезло,  —  продолжил защитник, так и не дождавшись ответа.

 —  Ну, не скажите  —  «повезло».  —  Сашина мать вцепилась в локоть недавнего арестанта такой хваткой, что казалось, никакая сила не сможет оторвать ее от сына.  —  Бедный, с этими уголовными харями промучился...

 —  По сто пятьдесят шестой он мог получить от двух до шести лет,  —  деликатно напомнил адвокат.  —  Хотя... Всякий, кто хоть раз сталкивается с тюрьмой, уже связан с ней навечно...

Ни Саша, ни его мать, ни Наташа, случившаяся тут же, не поняли этих слов. А переспрашивать и уточнять их значение почему-то не хотелось.

Попрощавшись с адвокатом, троица отправилась к стоянке такси.

 —  Где же мы деньги-то такие возьмем?  —  сокрушался Лазуткин в салоне автомобиля, вспоминая о штрафе в «триста минимальных размеров оплаты труда».

 —  Ох, сынок, и не говори... Да и дома-то у нас недавно несчастье произошло...

 —  Что такое?

 —  Да обокрали нас,  —  страдальчески выдохнула мать.

 —  Нас обокрали? Кто обокрал? Как обокрали?  —  забеспокоился Саша.

Материнский рассказ прозвучал кратко, но эмоционально.

Позавчера уехала к тете Вале на другой конец Москвы, в Медведково, квартиру закрыла на все замки, а когда вернулась  —  полный разгром, все вверх дном перевернуто, все ценное, что было, забрали, а что не забрали, так поломали да попортили...

 —  И что?  —  спросил недавний арестант, предчувствуя что-то недоброе, и от предчувствий этих у него засосало под ложечкой.

 —  Милиция приехала, отпечатки пальцев снимала, соседей опросила... Обещали, что будут искать. Да какое там! Мы ведь не банкиры, не бизнесмены, чтобы милицию материально заинтересовать.

 —  Нашли кого-нибудь?  —  с напряжением в голосе поинтересовался Саша.

 —  Да какое там! Никаких следов. Правда, две бабушки-пенсионерки у подъезда сидели, так видели вроде какого-то подозрительного типа: весь такой невысокий, плотный, с какими-то синими наколками на руках и металлическими коронками во рту. И уши у него еще такие острые, как у чертика.

Лазуткин откинулся на подголовник, смежил веки.

Неожиданно вспомнилось: «сборка» в Бутырской тюрьме, клочок лазурного апрельского неба сквозь решетку, солнечный зайчик в темном углу и собеседник: кряжистый малый с сизыми фиксами, татуированными пальцами и острыми, точно у кинематографического Мефистофеля, концами ушей...

Может быть, его тоже освободили из-под стражи в зале суда, только на несколько недель раньше?

«Вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь...»

Вор

 

ТЮРЬМА ФСБ ЛЕФОРТОВО

«ВОР»

Человек, сбившийся с пути разума,
водворится в собрании мертвецов.
Ветхий Завет

 

1. Незаконное приобретение или хранение без цели сбыта наркотических средств или психотропных веществ в некрупном размере  —  наказывается лишением свободы на срок до трех лет.

2. Незаконное приобретение или хранение в целях сбыта, изготовление, переработка, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ  —  наказываются лишением свободы на срок от трех до семи лет с конфискацией имущества или без таковой.

3. Деяния, предусмотренные частью второй настоящей статьи, совершенные:

а) группой лиц по предварительному сговору;

б) неоднократно;

в) в отношении наркотических средств или психотропных веществ в крупном размере,  —  наказываются лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией имущества или без таковой.

4. Деяния, предусмотренные частями второй или третьей настоящей статьи, совершенные организованной группой либо в отношении наркотических средств или психотропных веществ в особо крупном размере,  —  наказываются лишением свободы на срок от семи до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

5. Нарушение правил производства, изготовления, переработки, хранения, учета, отпуска, реализации, продажи, распределения, перевозки, пересылки, приобретения, использования, ввоза, вывоза или уничтожения наркотических средств или психотропных веществ, а также веществ, инструментов или оборудования, используемых для изготовления наркотических средств или психотропных веществ, находящихся под специальным контролем, если это деяние совершено лицом, в обязанности которого входит соблюдение указанных правил,  —  наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до пяти месяцев либо лишением свободы на срок от трех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок от трех лет или без такового.

Статья 228 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Знаменитый следственный изолятор ФСБ Лефортово  —  это не только толстые стены, не только строжайший пропускной режим и не только бдительность вертухаев. Лефортово  —  это многочисленные видеокамеры наружного наблюдения по периметру корпуса, это тотальный контроль абсолютно всех помещений, это семь десятков кабинетов для свиданий подследственных с адвокатами, которые, что давно уже не секрет, скрытно прослушиваются и просматриваются.

Ни следователь, ни адвокат, ни тем более вертухай, ведущий подследственного по коридору, никогда не встретят другого заключенного, ведомого на допрос или к защитнику. Так заведено еще с тех времен, когда этот СИЗО находился в ведении Следственного управления КГБ СССР.

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Следственный изолятор Лефортово функционирует с 1880 года как тюрьма военного ведомства для нижних чинов, направляемых по приговору полковых и военно-окружных судов.

До начала ХХ века количество арестантов в Лефортове колебалось от 100 до 138 человек на 205 камер. Четырехэтажное К-образное здание, огражденное по периметру четырехметровой каменной стеной, создавалось на уровне достижений тюремной архитектуры Западной Европы и Америки.

От центральной площадки СИЗО радиусами отходили четыре коридора с пустыми межэтажными пролетами, с камерами в четыре яруса. В каждой камере предусматривались клозет со сливом, кран с водой для умывания и питья, газовое освещение. Имелась и тюремная церковь на 109 келий  —  каждый арестант мог следить за богослужением сквозь зарешеченное окошко.

С реорганизацией ОГПУ в НКВД в 1934 году Лефортовская тюрьма была передана в ведение советской политической полиции. В 1935 — 1937 годах Лефортовский СИЗО перестраивался и расширялся. В 1937 году в подмосковной Сухановке был открыт филиал Лефортово  —  Сухановская следственная тюрьма на 225 мест, получившая в народе название «Санаторий имени Л. П. Берия».

С конца двадцатых годов до середины пятидесятых в Лефортове осуществлялись массовые казни «врагов народа». Трупы хоронились в тюремном дворе.

Эксгумация массовых захоронений жертв коммунистического террора не проводилась ни разу.

В семидесятые годы в СИЗО Лефортово, ставшем главной тюрьмой Следственного управления КГБ СССР, произошел ряд изменений в содержании арестантов.

В отличие от следственных изоляторов, подчиненных МВД, условия в Лефортове выглядели более щадящими: две белые простыни, которые можно было менять в любое время, баня раз в неделю, ежедневная часовая прогулка по тюремному дворику, доброкачественная пища, отличная библиотека, возможность подписаться на любое периодическое издание СССР, отсутствие стрижки наголо, профессиональная и своевременная медицинская помощь.

Со слов известного политического деятеля, Валерии Новодворской, одной из участниц создания «Демократического Союза России», побывавшей в Лефортове в 1991 году, условия содержания в этом СИЗО «почти дошли до уровня голландской тюрьмы. Только из камер не выпускали и телевизоров не было. Но белье грязное в прачечную принимали, вещи  —  в химчистку, а также бесплатно выдавали белые булочки...»

После передачи тюрьмы из ведения КГБ в ведение МВД начальником СИЗО Лефортово был назначен Станислав Парез, сын бывшего начальника СИЗО Матросская Тишина Георгия Пареза.

В начале 1994 года Лефортовский СИЗО передали Генеральной прокуратуре.

В 1994 году из Лефортова бежало двое арестантов, обвинявшихся по малосрочным «бытовым» статьям  —  среди бела дня они, поставив к внутренней стене стремянку, перелезли наружу, на улицу Лефортовский Вал.

Арестанты были пойманы  —  согласно приговору суда, они получили за попытку побега от 1,5 до 2 лет лишения свободы.

По мнению МВД, этот побег спровоцировали конкуренты из ФСБ  —  вроде бы Лубянка хотела таким образом продемонстрировать неспособность МВД поддерживать порядок в Лефортове.

Среди именитых узников  —  нарком НКВД Ежов, генерал МГБ Судоплатов, начальник Главного управления Казачьих войск при Восточном министерстве Германии генерал Краснов, командир Русской освободительной армии Власов, командир Кубанского казачьего корпуса Шкуро, командир «Дикой дивизии белой армии» генерал Султан-Гирей Клыч. (Шкуро, Краснов, Власов и Клыч повешены во дворике Лефортова 17 января 1947 года.) В девяностых годах в Лефортовском СИЗО ожидали окончания следствия члены разгромленного Верховного Совета Российской Федерации А. Руцкой, Р. Хасбулатов, В. Ачалов, В. Баранников, А. Макашов и другие. Кроме того, в СИЗО Лефортово содержались: немецкий пилот-любитель М. Руст, приземлившийся на Красной площади, президент Ассоциации совместных предприятий Л. Вайнберг, бывший заместитель министра внешнеэкономических связей России А. Догаев, заместитель начальника финуправления ФАПСИ при Президенте В. Манастырецкий, профессор Высшей школы милиции МВД Е. Жигарев, бывшие следователи Генпрокуратуры, сотрудники РУОПа и МУРа, обвиняемые в коррупции, авторитетный законник М. Мильготин (он же Марчелло), бывший главный бухгалтер холдинга «Медиа-Мост» Титов, а также именующий себя писателем Э. Лимонов (он же  —  лидер Национал-большевистской партии России).

В 2000 — 2003 гг. в Лефортове содержались многочисленные участники террористических актов на Северном Кавказе. Среди наиболее известных  —  полевой командир Салман Радуев и участники захвата «Норд-Оста».

По свидетельствам очевидцев, во время конвоирования по коридорам ИЗ известный террорист непременно бросал вертухаям фразу: «Вас приветствует бригадный генерал Салман Радуев!»

В настоящее время СИЗО ФСБ Лефортово считается самым элитным учреждением пенитенциарной системы России.

 

Не в пример остальным московским СИЗО лефортовские камеры куда комфортней. Тут содержат по двое, по трое, максимум  —  по четыре арестанта.

В одной из таких камер с 1996 по 1997 год содержался подследственный, о котором вот уже не один десяток лет ходили легенды. Одни видели в нем символ уходящей блатной России, другие  —  коварного и жесткого врага, третьи  —  подвижника и мученика за воровскую идею, четвертые  —  персонофицированное воплощение зла...

Он был мудр, проницателен и, казалось, знал все и обо всех наперед. Тому, кто впервые встречал этого пожилого мужчину еще на воле, он мог показаться обыкновенным ханыгой, лишь по недоразумению оказавшимся не в дешевой пивной, а в собственном роскошном подмосковном особняке из «кремлевского» кирпича, с подземным гаражом на одиннадцать машин, крыльцом из лабрадора и люстрой за двадцать девять тысяч долларов.

Манеры его выглядели нарочито грубыми, строй речи  —  неграмотным, а лексическая запятая «бля» была особенно любимой в монологах.

Однако те, кто имел с ним серьезные дела, утверждали: имидж завсегдатая пролетарской пивнухи  —  не более чем маска, навечно приросшая к его лицу. Наверное, так удобней было маскировать свою суть  —  человека хитрого, умного и расчетливого.

Он был из тех, кто идет до конца. А поскольку в жизни все постоянно меняется, то в конце концов он в своем поступательном движении всегда заходил слишком далеко, оказываясь в абсолютной пустоте.

Но он знал, что могло вернуть его к действительности,  —  точнее, думал, что знал: наркотики. Знал и другое: рано или поздно он найдет в них свою смерть. И когда он набирал в шприц очередную дозу, в бесформенной массе старческого лица проступали, позволяя угадывать себя, черты жесткие и одновременно несчастные.

 —  Вот что нас губит,  —  часто повторял он еще на свободе, перебирая скрюченными подагрическими пальцами мозаичную россыпь «колес» или забивая папиросу с анашой.  —  А что еще делать? Люди ничтожные, мысли убогие, жизнь паскудная... Тем и спасаемся. На-ка, и ты дербани...

Его уважали все, кто с ним сталкивался,  —  и не только из-за острого ума, фантастической интуиции и огромных денег, которыми он, по слухам, ворочал. Он был едва ли не последним законником «босяцкой», «нэпманской» формации. Впрочем, даже к своему высокому званию вора относился спокойно, чтобы не сказать  —  равнодушно. Вот это академик, это банкир, это бизнесмен, это врач, это мент... Но обязан же быть среди них хоть один жулик! В каждой нормальной стране кто-то непременно должен работать, а кто-то  —  воровать. А уж тем более в России...

Однако слушая по телевизору откровения «новых русских авторитетов», мнящих себя «ворами в законе», он обычно нервно закуривал, втягивал в себя по глоточку чифиря и, зло выдыхая дым, высекал:

 —  Совсем, бля, подурели, на каждом углу только и слышно: «вор в законе», «вор в законе». Да настоящий жулик никогда не скажет, что он «вор в законе», это все мусора придумали. А вообще, быть жуликом  —  это не счастье, как думают многие, а тяжкий крест...

Впечатывал окурок в пепельницу и, шурша целлофановым пакетиком с метадоном, глухо бубнил, не поднимая взгляда на собеседника:

 —  Давай дербанем, а? Не хочешь? Ну и правильно, что не хочешь. Умру я через эту «дурь», увидишь, умру, а что тогда с вами со всеми станется?

И не ошибся: именно через наркотики он и нашел свою смерть в следственном изоляторе Федеральной службы безопасности Лефортово.

 

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ ИНФОРМАЦИИ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ
 С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ Г. МОСКВЫ:

Захаров Павел Васильевич (кличка Цируль, Паша Цируль), 1939 г. р., уроженец г. Москвы, освобожден из мест лишения свободы 28 июня 1985 года. Захаров является лидером преступной группировки, которая занимается вымогательством и похищением людей с целью получения выкупа. Поддерживает контакты со многими «ворами в законе», лидерами организованных преступных группировок, совершающих тяжкие преступления на территории Московского региона.

Оказывает отрицательное влияние на криминогенную обстановку в Мытищинском районе, где проживает у сожительницы в поселке Жостово.

Захаров П. В. склонен к употреблению наркотических средств...


* * *

Павел Васильевич Захаров родился 9 марта 1939 года в Москве. Отец будущего знаменитого российского жулика, начальник цеха на одном из крупных московских заводов, был человеком небедным и влиятельным, однако по непонятной для многих причине оставался жить с семьей в деревянном бараке, в поселке с красноречивым названием «шанхай». Человеку, родившемуся и выросшему в тех трущобах, вряд ли можно рассчитывать в жизни на что-нибудь путное: миазмы общественной уборной, одной на десять семей, тошнотворные запахи позавчерашних щей, грязного белья, обгаженных лестниц и пыльных половиков должны преследовать любого «шанхайца» до конца его дней.

Атмосфера московского коммунального быта тридцатых — сороковых годов  —  с ежевечерними пьяными драками на танцплощадке, хмурыми похмельными пробуждениями по заводскому гудку, мелким воровством на общей кухне и крупными загулами в день получки  —  предопределяла жизненный путь большинства молодых обитателей поселка. И, казалось, быстро взрослеющий Паша повторит судьбу многих сверстников: первая сигарета в десять лет, первый стакан дешевой водки в двенадцать, первый «косяк» с анашой в тринадцать, первая проститутка в четырнадцать, а дальше  —  кражи, удачные или неудачные, следственные изоляторы, суды, пересылки, «малолетка», «взросляк» и  —  лагерная безвестность.

В 1947 году второклассник Павел сорвался в парке Горького с качелей и сильно ушиб голову. Сотрясение мозга странным образом повлияло на дальнейшие наклонности мальчика: спустя несколько месяцев он заметил за собой странную тягу к воровству. Это не была навязчивая идея, клептомания  —  скорее осознанное стремление мгновенно удовлетворить любое желание.

Первой жертвой юного вора стала собственная полуслепая бабушка. Черепно-мозговая травма никоим образом не повлияла на аналитические способности мальчика  —  он отлично просчитал, что родные вряд ли его заподозрят в присвоении семейной собственности. Хлебные карточки и деньги похищались из свертка, который бдительная старушка хранила под подушкой. Вороватый внук сбывал дефицитные карточки на Даниловском рынке, а деньги тратил на привычные удовольствия: конфеты, тир, мороженое, киношку, развлечения в парке Горького летом, знаменитый каток МВД  —  зимой. Несколько раз внук ощущал в себе нечто вроде запоздалого раскаяния, однажды он даже решил компенсировать бабушкины потери, сделав ей какой-нибудь приятный подарок, однако слепой ужас возможного разоблачения с неизбежным битьем кожаным ремнем по ягодицам оказался сильней.

Безнаказанность первого воровства вдохновляла, звала на новые подвиги и свершения. Вскоре появились подходящие друзья  —  уличная шпана, которой немало шастало по вокзалам и рынкам послевоенной Москвы. Как и водится у любой шпаны, у нее был свой предводитель  —  девятнадцатилетний прыщавый хлыщ по кличке Мурза. Несмотря на относительную молодость, Мурза выглядел в глазах Паши, да и всей «шанхайской» братвы прожженным, заматеревшим на зонах и пересылках уркаганом: он замечательно плевался сквозь зубы, с неподражаемой хрипотцой пел под гитару блатные куплеты, рассказывал захватывающие истории о воровских доблести, подвигах и славе, об извечной романтике борьбы с мусорами погаными... Богатые да жадные фраера, засевшие в благоустроенных квартирах с горячей водой и центральным отоплением на Кутузовском проспекте да Котельнической набережной, выглядели в его рассказах потенциальными «терпилами»; видимо, сказывалась подсознательная классовая ненависть люмпен-пролетария к зажравшимся буржуям.

Для Паши, как, впрочем, и для всех поселковых пацанов, рассказы Мурзы звучали откровением Заратустры. Нехитрое бытие посельчан замыкалось на единственном очаге культуры  —  кинотеатре с трофейными фильмами, на пивных да портерных. И все, что окружало смрадное пространство, сдавленное в дворики покосившимися прокопченными бараками, выглядело другой планетой: полной неожиданностей и потому враждебной. А стало быть, все обитатели этой планеты были потенциальными врагами...

Уже много позже, незадолго до смерти, авторитетнейший законник Цируль, вспоминая Мурзу с его героическими блатными рассказами, понимал: это был обыкновенная «шестерка», наверняка присвоивший чужие подвиги  —  в повествованиях о собственных геройствах Мурза лишь самоутверждался перед желторотыми пацанами.

Но скольким подросткам блатные легенды запали в душу! В том числе и ему, Павлу Захарову...

Первая кража под предводительством Мурзы прошла успешно  —  пацаны «подняли» несколько «углов» на толкучке. Затем последовала еще одна, также удачная, затем  —  еще... Неожиданно Паша открыл в себе таланты карманного вора, и вскоре его сомнительная слава распространилась куда дальше родного «шанхая». Ладони у Паши были узкие, пальцы тонкие и длинные, как у скрипача. Ежедневные тренировки доводили ловкость рук до немыслимых пределов. Сверстники, раскрыв рты, с завистью следили, что умел вытворять со своими руками даровитый «щипач»  —  куда там Эмилю Кио!

Обычно Паша шустрил по карманам на рынках, вокзалах и похоронах  —  то есть там, где собиралось немало людей. У него всегда водились деньги, и старые воры, иногда навещавшие «шанхай», относились к коллеге как к равному.

Милиция по достоинству оценила редкие способности подростка, и уже в семнадцать лет Павел получил свой первый срок, год исправработ. Общение с уркаганами окончательно отшлифовало мировоззрение молодого человека, и когда в 1958 году авторитетные паханы предложили ему тянуть срок за чужое убийство, Захаров, окончательно проникшийся блатными законами, согласился без колебаний.

А срок ему, как повторнику, накрутили немалый  —  «две пятилеточки». Именно столько по тем временам стоила сто вторая, «мокрая» статья.

Подвижничество Паши было принято по заслугам, и в том же 1958 году его «короновали» на законного вора. Вором он и просидел свой срок в нижнетагильском лагере. Захаров, уже ставший к тому времени Цирулем, не слишком тяготился собственным положением  —  он был в авторитете. Правда, авторитет честного и справедливого жулика приходилось отстаивать едва ли не каждый день: прокладывать новые «дороги» на волю, ревностно следить за соблюдением арестантских обычаев и традиций, бороться с беспределом  —  и ментовским, и в арестантской среде...

Естественно, оперчасть нижнетагильской зоны не оставляла молодого пахана без внимания. Захаров быстро стал завсегдатаем карцеров и ШИЗО. Над головой молодого пахана засиял нимб несгибаемого борца за справедливость.

В конце семидесятых Цируль сменил профессию карманника на более перспективную  —  руководителя бригады мошенников. Пальцы «щипача» потеряли былую гибкость, реакция притупилась, а работать «на прополь», когда кошелек жертвы сразу же после кражи передается подельнику, было ниже его достоинства. К тому же в 1974 году у Захарова, женившегося вторично, родилась дочь, а прибавление в семье требовало немалых затрат, которые былое ремесло не приносило. Так у магазинов «Березка» и банков Внешпосылторга появились предупредительные молодые люди с быстрыми, точными взглядами и плавными, расчетливыми движениями. Ребята эти тусовались у «точек» постоянно, предлагая всем и каждому продавать свои инвалютные рубли по необычайно высокому курсу. Лохов, желающих заработать на выгодном обмене, находилось немало: моряки торгфлота, совслужащие, работающие за рубежом, и офицеры из Группы советских войск в Германии. Арсенал мошеннических приемов молодых менял был невелик, но зато отточен до виртуозного блеска: или «заламывание» пачки чеков, или рублевые «куклы». Паша Цируль, постоянно следивший за производственным процессом, по несколько раз в день появлялся на «точках»  —  и для контроля, и для возможной подстраховки: уже в то время у него на крючке сидело немало сотрудников столичной милиции.

Однако даже купленные менты не уберегли Захарова от нового срока: в 1979 году, в преддверии московской Олимпиады, его и еще двух воров, выходцев из Грузии, взяли на обыкновенной квартирной краже. Во время обыска у Паши Цируля обнаружили ржавый пистолет времен Великой Отечественной войны и наркотики  —  и осужденный на пять лет законник отправился тянуть очередной срок.

Захаров честно отмотал «пятеру» от звонка до звонка и, освободившись в июне 1985 года, вернулся в Москву в ореоле «правильного», «босяцкого» вора.

В то время столицу было не узнать. Новые свободы, обещанные перестройкой, демократизацией и гласностью, кружили головы, пьянили, как молодое вино, и даже самые закоренелые скептики поверили в скорые перемены. В разговорной речи появились непонятные слова: «брокер», «маклер», «биржа» «кооператив» и «рэкет», и Цируль, привыкший за свою лагерную жизнь к старой фене, долгое время не мог въехать в новую.

Обстановка выглядела непривычно новой, а потому непонятной. На какой-то миг опытный вор даже растерялся, что бывало с ним крайне редко. Иногда он даже ловил себя на мысли, что чувствует себя первоходом, впервые переступившим порог «хаты».

Как жить дальше, что делать, найдется ли ему место под голубым небом свободы?

Однако ответить на эти вопросы он смог, но не сразу.

Впрочем, вскоре все разрешилось. Лидеры столичного криминалитета, памятуя о заслугах и высоком ранге Цируля, сильно «подогрели» законника. Лавэ не транжирилось понапрасну: Захаров довольно быстро развернулся, вкладывая средства в подпольный водочный бизнес.

Вскоре столицу захлестнула волна наездов на бизнес-структуры. Модное в то время заграничное словцо «рэкетир» сменилось родным, угрюмым, но до боли знакомым: «бандит». Цируль, вовремя почувствовавший веяния времени, деятельно помогал «подниматься» первым московским ОПГ  —  «долгопе», то есть долгопрудненской, «орешкам», то есть ореховской, «пушкам», проходившим в эмвэдэшных разработках, как пушкинско-ивантеевская. (С последними уважаемого вора связывали совместные проекты по продаже в России колумбийского кокаина.) Но особое предпочтение он отдавал коптевской братве, лидер которой, Боря Ястреб, был его закадычным другом. Москвой и Подмосковьем дело не ограничивалось. География интересов расширялась, и уже к началу девяностых Паша приобрел стойкий авторитет в Казани. С подачи Захарова «казанцы» обосновались в небольшом провинциальном Волжске, что в Марий Эл, где вскоре прописался и сам Цируль (к Волжску у него было особое отношение  —  это был родной город его последней жены Розы). Местные коммерсанты буквально молились на пахана  —  мол, когда он приезжал в Марий Эл, бандитский беспредел сразу же пресекался.

А жизнь не стояла на месте  —  понятие «криминал» размывалось юридически, и порой даже самые опытные юристы терялись в объяснениях, что это такое.

Начало девяностых ознаменовалось новым веянием  —  так называемыми «финансовыми пирамидами». Ежедневно газеты и телевидение вворачивали в мозги населения слова «МММ», «Тибет» и «Хопер-инвест»; Леня Голубков стал национальным героем, побив популярность Штирлица и Василия Ивановича с Петькой, вместе взятых. Лохи послушно и с радостью понесли свои сбережения в приемные пункты. Расчетливый Цируль сразу же понял, что может сулить «фармазонство», то есть мошенничество, раскрученное через «ящик». Он не зарывался слишком высоко  —  по слухам, за многими «пирамидами» стояли влиятельные кремлевские чиновники. Цирулю было достаточно сравнительно небольшой, но уже раскрученной фирмы «ВиКо», владевшей автосалонами «Мерседес» и привлекавшей деньги населения. Уже позже выяснилось, что ее владелец, Виктор Коваль, тесно связанный с Цирулем, присвоил 29 миллиардов рублей...

Широкомасштабные финансовые аферы, за которыми стоял Павел Захаров, подняли авторитет пахана на недосягаемую высоту. Однако деньги никоим образом не изменили его отношения к «понятиям». Даже став очень богатым, Цируль, памятуя о том, что он все-таки карманный вор высокого ранга, иногда выходил на образцово-показательные «утренники»  —  под этим милым словом уркаганы обычно подразумевают карманные кражи денег и материальных ценностей у рассеянных граждан в общественном транспорте. Братва, приглашенная то ли для освидетельствования воровской доблести, то ли для подстраховки, давилась от хохота, видя, как подзабывший свои навыки «щипач» неуклюже пристраивается к карману очередной жертвы с заточенной в лезвие монеткой.

Как и подобает авторитетному жулику, законник охотно брал на себя роль третейского судьи, охотно разрешая споры братвы  —  кто прав, кто не прав, что есть беспредел, а что таковым не является. Он по-прежнему свято чтил «нэпманские» традиции, по которым истинному вору нельзя иметь собственности, работать на государство, даже жениться. Огромный коттедж в Жостове, построенный из «кремлевского» кирпича, был записан на родного брата Валентина, так же как и парк из одиннадцати автомобилей. Даже последняя любовь Роза  —  и та числилась женой брата.

У Захарова были все основания довольствоваться и собственным положением, и новыми реалиями, благодаря которым он этого положения достиг.

Однако реалии эти имели и теневые стороны, многие из которых не удалось просчитать даже проницательному Цирулю...


* * *

Распад Союза поставил перед тогдашним криминалитетом множество вопросов, среди которых был и такой: «А что с общаком»?

Если Украина, Беларусь, республики Закавказья и Средней Азии вроде бы стали заграницей, с собственными МВД, следственными комитетами, следственными изоляторами и зонами четырех режимов, стало быть, местная братва вроде бы имеет право на собственный общак, никоим образом не связанный с московским. Но ведь экономические связи (и не только они) остались. А это означало, что централизацию общака было бы разумным сохранить, не дробя его на мелкие единицы.

По правилам старых, «нэпманских» уголовников пятидесятых — шестидесятых годов, классический «вольный» общак  —  это котелок с царскими червонцами, дорогими ювелирными украшениями и прочим «рыжьем», закопанный где-нибудь в деревенском погребе. Такой общак «смотрелся» «сообщаковой братвой», специально назначенной воровской сходкой,  —  «смотрящие» за сохранность котелка отвечали головами.

Но так было раньше, в романтические времена героев романов Овалова и Вайнеров. С середины восьмидесятых царские червонцы и золотые печатки безвозвратно вышли из моды, уступив место вечнозеленым бумажкам с портретом американского президента Франклина. А такие бумажки, как известно, куда правильней хранить не мертвым грузом, а приумножать  —  через коммерческие структуры вроде банков, трастовых компаний и офшорных зон где-нибудь на Кипре или в Ирландии.

И потому современные общаковые средства, как правило, крутятся через нефтяные, продуктовые и транспортные банки, набивая законные проценты. Кроме того, понятие «общероссийский общак» весьма условно; одной большой общероссийской кассы в теперешних условиях нет и быть не может. Часть средств, став уставным капиталом коммерческих банков, может крутиться где-нибудь в Екатеринбурге; другая часть  —  в Нью-Йорке, третья  —  в Сингапуре... Определенная часть налички, подконтрольной криминалитету, конечно же, хранится в Москве или в Подмосковье  —  на случай непредвиденных обстоятельств: массовых арестов авторитетных людей, глобального наступления на оргпреступность, необходимости быстрого подкупа должностных лиц в органах МВД и в Генпрокуратуре.

К тому же многочисленные российские оргпреступные группировки, особенно из провинции, не очень-то желают перечислять средства в Москву, чтобы «кормить дармоедов»  —  в провинции свои общие кассы.

Однако слово «общак», святое для каждого вора, является своего рода символом. А если так, у символа должны быть имя и фамилия, его надо время от времени демонстрировать лицом  —  вот он, мол, за все и отвечает...

Слово «общак» и стало ключевым на большой воровской сходке 1992 года, проходившей в Сочи  —  сходняк собрал небывалое количество воровских авторитетов.

К какому решению пришли уважаемые жулики, доподлинно неизвестно, но только после сочинской сходки сперва по Москве, а затем  —  и по изоляторам, пересылкам, централам и зонам поползли слухи: вор Паша Цируль назначен общероссийским «сообщаковым смотрящим».

Слухи эти, грамотно запущенные и в правоохранительные структуры, породили небывалый интерес к персоне Захарова. Естественно, сам Цируль не подтверждал, но и не опровергал своего нового положения.

(Версия, излагаемая авторами в дальнейшем, не в полной мере соответствует общепринятой, однако тщательное сопоставление некоторых фактов, документов, а также свидетельства людей из столичных криминальных структур позволяют предполагать именно такое развитие событий вокруг фигуры Павла Захарова и так называемого «общероссийского воровского общака».)

Уважаемый жулик согласился принять высокий статус «смотрящего общака» на удивление легко  —  точно так же легко тридцать четыре года назад он взял на себя чужое убийство. Захаров наверняка понимал: ему назначена роль громоотвода. И не для коллег-жуликов, уму и проницательности которых позавидовал бы самый опытный и удачливый сыщик... Воры все просчитали наперед: Цируль в авторитете, всеми уважаем и всеми любим, он не запятнал себя ни единым «косяком», и этой версии наверняка поверят. Слух о новом качестве Захарова наверняка запускался для дезинформации «компетентных органов», которые все плотней и плотней подбирались к воровской кассе.

Была, правда, одна несостыковочка: еще с семидесятых годов за Цирулем закрепилась устойчивая репутация наркомана.

Безрукий не может быть «щипачом», безногий  —  вором-форточником, а наркоман, систематически снедаемый «ломками»,  —  «сообщаковым смотрящим». Покажи такому во время «ломки» шприц со спасительной дозой наркотика  —  вмиг все расскажет!

Удивительно, но именно с той поры в оперативных документах силовых ведомств, средствах массовой информации и даже соответствующей литературе, претендующей на документальность, муссировалась одна и та же взаимоисключающая информация.

«Вор в законе» Паша Цируль? Да, конечно, это тот самый, который «общероссийский воровской общак» контролирует. Целых сто тридцать миллионов долларов в его жостовском коттедже наличкой хранилось! (По другой версии  —  сто семьдесят.) Мешки с баксами ногами в тайники так и запихивали! А еще знаете, что о нем из милицейских документов известно? Он ведь который год с иглы не слезает... Наркоман-с.

Естественно, Захаров сразу же попал в поле зрения спецслужб. «Контора» куда пострашней привычных ментов. И неудивительно: деньги, какими бы они ни были, всегда конвертируются во власть. За деньги можно нанять киллера, деньги можно пустить для подкупа чиновников высокого ранга.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. М., В ПРОШЛОМ  —  СТАРШИМ ОФИЦЕРОМ УФСБ ПО МОСКВЕ И МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ:

 —  Лидеры организованной преступности попали в поле зрения КГБ в конце семидесятых. Первым пошел на контакт с чекистами авторитетный вор Анатолий Черкасов, известный под кличкой Черкас.

Он заслал в приемную УКГБ на Кузнецком доверенного человека, который и сообщил дежурному офицеру о том, что во время московской Олимпиады в столице якобы готовится «центровой террор». Спецы из «семерки» (СЛУЖБА НАРУЖНОГО НАБЛЮДЕНИЯ.  —  Авт.), естественно, отследили гонца и с помощью технических средств грамотно вышли на Черкасова. К этому времени КГБ уже установил причастность к знаменитому пожару в гостинице «Россия» вора в законе Юрия Лакобы (уголовные клички Хаджарат и Ваджакет), бойцы которого якобы подожгли отель в отместку за отобранный у пахана ипподром. Поэтому сигнал выглядел правдоподобным.

С Черкасом был установлен личный контакт. Однако вскоре он оборвался.

(...)

Для Андропова, курировавшего в то время «комитет», разработка уголовных авторитетов стала козырной картой в борьбе против щелоковского МВД. Милиция небезосновательно подозревалась в тотальной коррупции, притом на самом высоком уровне: так называемое «бриллиантовое дело» Галины Брежневой и ее любовника, оперного певца Бориса Буряце, бывшего посредником между дочерью Генсека и женой замминистра МВД, с одной стороны, и столичным криминалитетом  —  с другой, могло поразить кого угодно, даже видавшего виды Андропова.

(...)

Уже в 1983 году в Третьем Главке была создана структура по разведке и контрразведке в органах МВД  —  называлась она Управление «В». Чуть раньше в «конторе» организовали так называемую группу «Фикус», составленную из самых доверенных и опытных офицеров.

Люди из «Фикуса» аккуратно внедрялись в кавказский криминалитет, и вскоре в оперативную разработку попал грузинский вор в законе по кличке Дзе. Естественно, деятельность «Фикуса» и Управления «В» тщательно координировалась.

Андропов был человеком умным и потому понимал, что полностью преступность неискоренима. Однако ее можно и должно было регулировать привычными для КГБ рычагами: провокациями, компроматом, дискредитацией среди собственного окружения. К 1988 году на свободе остался лишь 271 вор в законе.

Основы работы с криминальным контингентом, заложенные во времена Андропова, сохранились и поныне. Так же как и богатейшая информационная база данных и, что немаловажно, агентура среди лидеров криминалитета.

Многие методические наработки используются и сейчас.

В настоящее время проблемами оргпреступности, в том числе и так называемыми ворами в законе, занимается Шестой Главк. Во многом ФСБ дублирует функции РУОПа и МУРа, однако чекисты имеют собственные оперативные разработки, собственную агентуру и, естественно, собственные интересы...

Уже потом стало известно: каждый шаг, каждый вздох Павла Васильевича Захарова тщательно фиксировался сотрудниками спецслужб. «Контора» постоянно пасла его ближайшее окружение, пробивала любых контактеров  —  будь то мойщик его шестисотого «мерса» на заправке, рабочий, настилающий в зале паркет, или влиятельный грузинский вор, просто приехавший к патриарху преступного мира погостить.

Жостовский коттедж пахана был нашпигован подслушивающей, подглядывающей и записывающей аппаратурой не меньше, чем в свое время  —  американское посольство.

А Цируль, прекрасно понимавший свою роль в этой инсценировке, по-прежнему числился для всех и каждого «смотрящим общероссийского общака». Но даже старый вор, при всей своей проницательности, не мог предположить, какие тучи сгущаются над его головой.

В 1993 году в Москве появилась еще одна правоохранительная структура  —  Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, с офисом на Шабаловке. Структура эта, возглавляемая всесильным Рушайло (ныне  —  Секретарем Совета безопасности), уже тогда наводила на горячую столичную братву тихий ужас жесткостью методов и полной непредсказуемостью поведения оперработников при проведении операций.

Цируль, как «смотрящий общероссийского общака», сразу же попал в поле зрения Шаболовки. Неизвестно, знали в Региональном управлении по борьбе с оргпреступностью о том, что Цируль находится в разработке людей с Лубянки, или не знали, но так или иначе РУОП опередил ФСБ...


* * *

День 15 декабря 1994 года выдался пасмурным. С утра зарядил дождь вперемежку со снегом, стало темно, как вечером, и электрический свет в окнах жостовских домов расплывался в снежном мареве причудливым полупрозрачным ореолом.

Жизнь в коттедже Цируля началась как обычно. Утреннее пробуждение, звонки кентам, поездка в Москву, переговоры с нужными людьми...

Вечером Роза поставила Павлу, страдавшему хроническим бронхитом, капельницу и с двадцатилетней дочерью Захарова спустилась вниз  —  в гости пришла подруга. Женщины тихо и мирно беседовали о кулинарных рецептах, о столичных новостях, пересказывали друг другу столичные слухи.

Мирную идиллию разрушил звон разбиваемого стекла, и встревоженная хозяйка, сорвавшись из-за стола, заспешила к двери.

 —  Кто там?  —  растерянно спросила она.

 —  Региональное управление по борьбе с организованной преступностью,  —  послышалось из-за двери официальное.  —  Открывай по-быстрому!

То, что произошло спустя минуту, навсегда запомнилось обитателям и гостям коттеджа. Едва Роза Захарова открыла дверь, в комнату ворвалось несколько человек, все как один  —  в темно-зеленом пятнистом камуфляже, в черных масках с узкими прорезями для глаз.

Несомненно, это были бойцы с оргпреступностью.

Первый боец отработанным ударом сбил хозяйку с ног, вскинул «калашников» и пустил короткую очередь поверх голов гостей  —  видимо, для острастки. Заклацали короткоствольные автоматы, и топот тяжелых армейских ботинок наполнил особняк. Нападавшие действовали слаженно и профессионально: четверо побежали к окнам, четверо остались рядом с женщинами, а остальные рассыпались по коттеджу.

Женщины не могли видеть, что творится в доме  —  их грубо затолкали в одну из комнат. Сквозь запертые двери доносился лишь звон разбиваемой посуды вперемежку с отборной матерщиной. Вандалы из РУОПа неистовствовали сколько хотели  —  видимо, зрелище богатств, окружавших «смотрящего общероссийского общака», несказанно поразило их скудное воображение, и реакция была вполне понятна: бить, крушить, уничтожать все самое дорогое, самое ценное... Зажирели, суки, на народной кровушке!

Неожиданно сквозь дверь донесся срывающийся в крик голос хозяина:

 —  За что убиваете, гады! Что я вам сделал, пидара...  —  Цируль не успел закончить  —  послышался удар, сдавленный крик, звук падающего тела, после чего все стихло.

Роза попыталась было подняться, но рифленый ботинок мордоворота из СОБРа тут же опустился ей на шею.

 —  Лежи спокойно, а то и тебя сейчас...  —  потрогав «АКС», висевший у него на шее, собровец вздохнул.  —  Видимо, так хотелось выпустить в жену авторитета весь рожок, да инструкция не позволяла!

Наконец, женщинам было разрешено подняться наверх. Павла Захарова уже не было  —  лишь кое-где на полу темнели лужи подсыхающей крови.

 —  Ну что, бандиты, допрыгались?  —  с издевкой осведомился у Розы крепкосбитый мужчина в штатском, после чего разразился матерной бранью.

 —  Что тут происходит?  —  с трудом сдерживая себя, спросила жена авторитета.

 —  А то...  —  плюхнувшись в кресло у окна, руоповец с удовольствием вытер заляпанные грязью ботинки тяжелой шторой.  —  То, что тут происходит, называется задержание опасного рецидивиста Захарова. Таким, как он, не место в нашем обществе...

 

В тот злополучный вечер Цируля привезли в ГУВД Москвы. Захарова подняли из-под капельницы в одном нижнем белье, в последний момент разрешив накинуть плащ. Он едва стоял на ногах, и кровь, стекая с разбитого, уже подпухающего лица, капала на пол.

В кабинете Петровки старого вора обшмонали при понятых.

 —  А что это у тебя там в кармане звенит?  —  с деланым удивлением спросил руоповец и тут же вытащил из подкладки кожаного плаща пистолет «ТТ».

Видимо, изъятие этого пистолета и явилось главной целью широкомасштабной боевой операции в жостовском особняке, в ходе которой было задействовано более полусотни бойцов специального отряда быстрого реагирования, прибывших из Москвы на двенадцати автомобилях.

 —  Не гони волну, начальник,  —  с трудом ворочая языком, вымолвил задержанный.  —  Почему у меня дома «волыну» не нашли, а? Или в мусорне уже разучились, как людям стволы правильно подбрасывать?

После этого замечания Захарова избили еще раз  —  справедливый упрек был расценен как «оказание сопротивления властям». Спустя полчаса окровавленного Цируля бросили в ИВС «Петров»  —  до предъявления обвинения.

Найденный ствол и стал главным вещественным доказательством в уголовном деле № 110052, возбужденном по статье 218, части первой, тогдашнего УК  —  «Незаконное хранение огнестрельного оружия».

Московская братва, узнав об очередном ментовском беспределе, встала на уши. Харизматичному вору оперативно организовали грамотного защитника. Адвокат Московского юридического центра Игорь Мюллер направил в прокуратуру Москворецкого района ходатайство, веско аргументировав его нарушением законности со стороны РУОПа, и прокурор, к явному неудовольствию Шаболовки, дал санкцию на освобождение задержанного из-под стражи. Однако РУОП умудрился-таки отвоевать право держать старого законника за решеткой. Захарова били и на «пресс-хате», и на допросах, и в камере.

На свидание с Игорем Мюллером подследственный не пришел  —  в талоне вызова стояла пометка:

«Гр. Захаров П.В. не доставлен на беседу к адвокату 20.21.94 г., так как заявил, что не может самостоятельно передвигаться в связи с отказом ног».

Начальник ИВС (подпись)

Единственное, что смог сделать защитник,  —  настоять, чтобы клиента поместили в «двадцатку», московскую больницу, один из этажей которой отведен для лечения находящихся под следствием.

Ход дальнейших событий удивил непосвященных: по непонятным для многих причинам РУОП вцепился в Захарова мертвой хваткой.

Не помогло и медицинское освидетельствование, назначенное по требованию защиты, не помогло и очередное адвокатское ходатайство к следователю и прокурору...

 

Городская больница № 20 горздравотдела г. Москвы

 

СПРАВКА № 9955

(...)

Диагноз: осколочный перелом позвонка с компрессией спинного мозга. В настоящее время содержаться в условиях СИЗО, ИВС не может.

Зав. 2-м хирургическим отделением А. Цесаниди (подпись)

 

ИЗ ХОДАТАЙСТВА АДВОКАТА:

С учетом всех грубейших нарушений закона, явной фальсификацией обвинения и критического состояния здоровья Захарова, резко ухудшившегося после проведения «допросов», прошу Вас решить вопрос об его немедленном освобождении из-под стражи.

 

На Шаболовке прекрасно понимали: по всем нормам юриспруденции прокурор не может не дать санкцию на освобождение Цируля. А потому 29 декабря произошло нечто такое, чего не припомнят ни заматеревшие на зонах, централах и пересылках воры, ни поседевшие на службе следователи прокуратуры, ни тем более дежурные врачи горбольницы № 20.

Рано утром в палату, где содержался Захаров, прибыли гориллоиды из РУОПа. Подхватив пациента под руки, они грубо поволокли его вниз, к машине. Когда сотрудники органов правопорядка ко всеобщей радости покинули этаж, запуганные врачи и медсестры, подавляя в себе естественный страх, осторожно подошли к окнам. Они видели, как правоохранители затолкали недавнего пациента в багажник и, усевшись в автомобиль, выехали с больничного двора.

Вместе с больным предусмотрительные руоповцы вывезли и его медицинскую карту.

Конечно, столичные авторитеты прекрасно понимали причину повышенного интереса руоповцев к старому жулику. Охота, организованная по всем правилам егерского искусства, имела причиной лишь одно обстоятельство: Цируль числился «смотрящим общероссийского общака», и эта информация, судя по всему, не вызывала на Шаболовке сомнений.

Захарову приходилось отрабатывать роль «громоотвода» на все сто, но самому ему от этого было ничуть не легче, чем тридцать четыре года назад, когда он повесил на себя чужое убийство.

Так начались скитания Паши Цируля по Москве тюремной. Сперва его поместили на «спец» в Бутырскую тюрьму, где он сидел вместе с другим известным законником Робинзоном Арабули по кличке Робинзон. Затем, после скандала с наркотиками, перевели на «спец» в Матросскую Тишину. И лишь после того, как уголовное дело № 110052 было передано в 4-й отдел Следственного комитета МВД РФ, патриарха уголовного мира России окончательно утвердили в следственном изоляторе ФСБ Лефортово.

Для арестанта, обвиняемого формально лишь в незаконном хранении оружия да распространении наркотиков, водворение в фээсбэшную тюрьму выглядело более чем странным.


* * *

Есть такое понятие из курса сопромата: усталость металла.

Железнодорожный мост, простоявший не один десяток лет, внезапно, безо всяких видимых причин летит в реку. Ажурная башня телецентра, выдержавшая сотни ураганов, валится под несильным ветром, словно картонная. Грозный боевой истребитель, побеждавший в самых безнадежных боях, разваливается на куски при взлете.

Нечто подобное произошло в Лефортово и с Пашей Цирулем.

Чему удивляться?! Если устает даже металл, то что говорить о живом человеке, который двадцать один год провел за колючей проволокой!

А уж если такой человек несколько месяцев подряд подвергался жесточайшей руоповской прессовке?

Если под старость у него открылся целый букет болезней, от диабета до язвы двенадцатиперстной кишки?

Если сравнительно недавно он перенес инфаркт миокарда?

Если все чаще и чаще отказывают ноги, и даже по «хате» передвигаешься исключительно на костылях?

Если к тому же он по-прежнему несет свой крест порядочного жулика, ставшего для пользы дела «громоотводом», если он продолжает числиться «смотрящим общероссийского общака»?

Как бы то ни было, но еще в Бутырке Захаров почувствовал: что-то в нем сломалось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: рассудок привычно анализировал ситуацию, интонации не выдавали беспокойства, а манера себя держать  —  внутренней скованности. Пожилой жулик никогда не боялся тюрьмы  —  в СИЗО он чувствовал себя не менее уверенно, чем в своем жостовском особняке. Холодные перспективы лефортовских коридоров, устланных ковровыми дорожками, снежная белизна стен следственных кабинетов, геометрически правильные перекрестья решетчатых прутьев подчас даже радовали его продуманностью, упорядоченностью и завершенностью.

Но события последних месяцев сломали внутренний стержень бесповоротно и окончательно. Цируль больше не ощущал в себе воли к жизни  —  того, что блатные старой закалки называли «духом».

Старый жулик честно отрабатывал роль «громоотвода», он шел до конца и, заходя в своем прямолинейном движении слишком далеко, вновь и вновь оказывался в абсолютной пустоте. Из этой пустоты уже не было возврата, но он по-прежнему пытался вернуться к действительности привычными способами  —  наркотиками. «Синтетика» вроде метадона, бупренорфина, тремитилфентонила, не говоря уже о привычном опии, казались ему единственным спасением.

Наркотики он начал принимать еще в Бутырке. После того как «хату» тщательно прошмонали (кроме наркотиков, оперчасть изъяла мобильный телефон и радиостанцию ALINCO), против Захарова П. В. возбудили еще одно уголовное дело, и подследственного перевели в Матросскую Тишину, на «спец».

Там все повторилось по новой. «Дурь» передавали сокамерники, кроме того, в снабжении авторитетного вора героином был обвинен один из адвокатов.

Следствие продолжало наезжать, слово «общак» все чаще и чаще фигурировало при допросах, и тогда Цируль впервые не выдержал  —  на волю пошла «малява», адресованная известному уголовнику Молдавану, в которой пахан распорядился ликвидировать одного из наиболее ретивых членов следственной группы.

Следователи и оперативники отреагировали мгновенно: к коллеге была приставлена круглосуточная охрана из спецназа, а в центральной прессе тут же появилось любопытное заявление, якобы написанное именитым арестантом:

 

Прокурору города Москвы.

От Захарова Павла Васильевича.

 

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу больше не считать меня вором в законе. Поскольку в 1958 году был коронован неправильно. С нарушением воровских законов и традиций.

 

Сам Захаров горячо опровергал подлинность этого заявления. Но делал он это исключительно через адвокатов, а им, по вполне понятным причинам, не давали слова в газетах, объявивших Цируля «прошляком».

Кое-кто из братвы, может быть, и поверил  —  сила печатного слова в России известна всем и каждому. Но, конечно, поверили далеко не все.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С Н., ОСОБО ОПАСНЫМ РЕЦИДИВИСТОМ, РАБОТАВШИМ В 70-Х ГОДАХ В БРИГАДЕ «ЛОМЩИКОВ», ПОДКОНТРОЛЬНОЙ П. ЗАХАРОВУ
 (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

 —  Да ты чо, какой прокурор! Я как узнал, что Паша в прошляки записался, так чуть не ох...л! Да не мог он такого написать  —  и все, кто его знали, тебе то же самое скажут...

(...)

Как?

Да уж ясно, как...

Ломка началась, ему баян (ШПРИЦ.  —  Авт.) с веществом (НАРКОТИКОМ.  —  Авт.) показали и лист бумаги с карандашом сунули: пиши, мол.

А может быть, и мусора без его ведома нарисовали, чтобы перед братвой офоршмачить (ДИСКРЕДИТИРОВАТЬ.  —  Авт.), а потом типа как шантажировать.

Вон, чичики авизо или как их там пачками подделывали. Так что, калиграфисты из мусорни Пашин почерк не могли повторить?

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

Пребывание в лефортовской тюрьме стало в биографии Цируля самой черной страницей. И не только потому, что в фээсбэшном СИЗО не было «тусовки», общения пусть даже заочного: посредством «Фан Фаныча» (перестукивания по трубам), перекрикивания, бесед на самой «хате». Путь для наркотиков в этот следственный изолятор был полностью перекрыт, и Захаров, зашедший в своем прямолинейном движении слишком далеко, неожиданно ощутил себя словно парящим в пространстве  —  как человек, сорвавшийся в пропасть.

А ощутив себя таковым, понял: это конец.

Правда, он еще пытался что-то изменить, он еще думал о тех, кто остался на воле.

В доме, расположенном неподалеку от захаровского коттеджа, братва хранила целый склад оружия: огнемет «Шмель», один автомат Калашникова и два «кипариса», ящик ручных гранат. Сразу же после ареста пахана один из его приближенных вывез все это в неизвестном направлении. Захаров узнал об этом еще в Бутырке, а узнав, отправил на волю грозную «маляву»:

 

Какое имел право брать железки без спроса? Когда я тебе велел без спроса брать эти сурьезные вещи, а? А потом люди должны думать, что ты испачкал их вафлей?

(ЭТА И ВСЕ ПОСЛЕДУЮЩИЕ «МАЛЯВЫ» ПАВЛА ЗАХАРОВА ПУБЛИКУЮТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ ОРФОГРАФИИ, ПУНКТУАЦИИ И СИНТАКСИСА ОРИГИНАЛА.  —  Авт.)

 

Правда, в какой-то момент забрезжила надежда. С воли сообщали, что за пахана хлопочут, что будто бы какие-то влиятельные чиновники обещают освободить арестанта под подписку о невыезде за взятку в сто пятьдесят тысяч долларов. В очередной «маляве» арестант сообщал:

 

Они эти мусора здесь богу молятся и рады, чтоб увидеть твоего Василича, что б потом сказать я мол самого Пашу видел. А ты дай лавэ, необыщут. Да меня и так не один х... недотронется и не додумается обшмонать.

 

Пистолет «ТТ», «найденный» при обыске на Петровке, предполагалось взвалить на Игоря Кутьина  —  телохранителя и порученца Захарова. Верной жене Розе ушла такая инструкция:

 

...надо срочно послать Игорька в прокуратуру, но обязательно с адвокатом и пусть грузится. Пусть скажет что «ТТ» он купил на рынке на Дмитровском шоссе у молодых ребят за 500, а купил после того, как в доме взорвали взрывчатку.

 

Далее на четырех страницах подробно описывалось, как должен «грузиться» телохранитель: перечислялись люди, которые действительно видели «ТТ» у Кутьина, давались рекомендации, как себя вести...

Но вскоре до Паши дошло очевидное: его пребывание за решеткой было выгодно всем. И следственному комитету, который продолжал деятельно раскручивать «смотрящего «общероссийского воровского общака». И РУОПу, которому старый жулик доставил столько головной боли. И столичным беспредельщикам, руки которых после водворения Цируля на тюремные шконки оказались развязанными. И, естественно, тем, кто сделал его в глазах криминального и ментовского мира «смотрящим». И даже шакалам из оперчасти  —  видимо, менты, решив обобрать богатенького арестанта до последнего, заряжали за свои тайные услуги столь фантастические цены, от которых даже авторитетный вор пришел в ужас...

За посредничество в передаче подследственному рации и мобильного телефона некий майор сперва зарядил десять тысяч долларов. По мнению арестанта, тариф на такую услугу не превышал тысячи, однако уже через два дня алчный милиционер переиграл условия: теперь он хотел тридцать тысяч долларов и новый автомобиль «БМВ».

Жулика душило негодование  —  в очередной «маляве» он написал Розе:

 

Хоть рубль дашь без меня, я отрублу тебе руки. Я е...л свою свободу. Мама, я заклинаю тебя и твое здоровье, скажи, непослушают убью всех.

Твой П.

 

А черный омут безумия уже захлестывал Цируля с головой  —  крутил, вертел в кипящем жерле воронки, бросая из стороны в сторону. Он уже с трудом понимал, где он находится и почему его, старого уважаемого человека, так долго не выпускают на свежий воздух.

Он стал агрессивен и зол. Он поменял восемнадцать адвокатов. Как правило, защитники не держались у него больше нескольких недель: Цируль подозревал, что все они переодетые адвокатами мусора. Он бросался на вертухаев, обзывая охранников самыми нехорошими словами, но те лишь понимающе крутили пальцем у виска  —  мол, старый псих, что с него взять...

В один из редких моментов просветления арестант с удивлением узнал, что в камере напротив содержится Алексей Ильюшенко  —  бывший и. о. Генерального прокурора, обвиняемый в коррупции. Редкое соседство с опальным чиновником, пользующимся у блатных куда горшей репутацией, чем даже «главмусор», министр внутренних дел, необычайно воодушевило именитого вора в законе. Каждый день он подходил к двери и, сложив руки рупором, посылал соседу замысловатые матерные приветствия и пожелания. Перспективы, предрекаемые бывшему и.о. Генпрокурора, были настолько ужасны, что тот и не думал отвечать.


* * *

Павел Васильевич Захаров умирал долго и мучительно. Умирал он в полном рассудке, и это было страшней всего. В одной из последних «маляв» он вспоминал уже покойных друзей  —  законников Рафаила Багдасаряна, Николая Сатина и, предчувствуя свою смерть, писал на волю:

 

Клянусь, нехватает даже никаких нервов, вспомнил Рафика Сво, Бархошку, видно моя очередь настала...

 

О последних лефортовских днях Цируля известно мало. Рассказывают, что незадолго до смерти он признался на одном из допросов:

 —  Я вот часто свою бабушку вспоминаю, у которой в бараке хлебные карточки таскал. Негодяем я был, вот что. Так что поделом мне. В жизни-то все засчитывается, все помнится: у господа бога своя двойная бухгалтерия есть... Пацаненком сопливым крылья у бабочки оторвешь  —  и это тебе вспомнится и зачтется...

Законный вор Павел Васильевич Захаров скончался 22 января 1997 года в одиночной камере следственного изолятора ФСБ Лефортово. Он до конца пронес свой нелегкий крест честного жулика, до конца сыграл роль якобы «смотрящего» «общероссийского воровского общака», которого, собственно, никогда и не было.


* * *

Но история на этом не заканчивается: уже к концу 1997 года большинство постоянных контактеров Павла Захарова было арестовано. Все они очутились в столичных тюрьмах. Так, например, Роза Захарова оказалась в женском корпусе Бутырского следственного изолятора, в одной камере с поэтессой Алиной Витухновской, также обвиняемой по «наркоманской» статье. По слухам, поэтесса целых полгода развлекала своими стихами сокамерницу Розу, сразу оказавшуюся «в авторитете».

Уже после смерти Цируля в Кунцевском суде столицы начался процесс по обвинению в незаконных сделках с наркотиками Розы Захаровой, Константина Магарцова, Руслана Мурзина, а также дважды судимого Таги Хуриева и неоднократно судимого Валерия Шишканова, более известного в криминальных сферах как Шишкан (не путать с Шишканом Раменским).

«Паровозом», то есть главным обвиняемым, шел Таги Хуриев  —  азербайджанец московского происхождения. Согласно оперативным данным МВД, Шишкан также употреблял наркотики, но покупал их главным образом для «подогрева» многочисленных сибирских ИТУ.

В ходе судебного процесса были предоставлены отчеты прослушивания телефонов, рапорты «наружки» и многие другие любопытные документы.

Подсудимые или признавали свою вину частично, или полностью отрицали ее.

«Судят нас всех из-за Захарова,  —  утверждал Валерий Шишканов,  —  которому надо было приписать что-нибудь посерьезней пистолета».

«На ваш суд наверняка кто-то давит,  —  вторила ему супруга покойного.  —  Мне и Паша так говорил...»

Несмотря на то что некоторые пункты обвинения были признаны недоказанными, суд признал виновными всех четверых.

Таги Хуриев получил шесть лет, Роза Захарова и Валерий Шишканов  —  по пять с половиной, а остальные  —  по пять лет лишения свободы.

Очевидцы, присутствовавшие в зале суда, единогласно утверждали, что словосочетание «воровской общак», «смотрящим» которого якобы числился покойный Павел Васильевич Захаров, в ходе судебного разбирательства не произносилось ни разу.

Правда, согласно милицейской информации, еще 16 декабря 1994 года, то есть на следующий день после штурма захаровского особняка силами СОБРа, в Жостово приехало несколько десятков иномарок. По словам Валентина, брата покойного пахана, визитеры якобы заперли его в туалете, и через два часа, загрузив в багажники какие-то вещи, укатили, оставив лишь ключи от автопарка да случайно позабытую коллекцию старинных монет.

И действительно: во время очередного осмотра виллы, проводимого с использованием спецоборудования, под полом первого этажа было обнаружено несколько небольших тайников и два подземных хода, ведущих во двор.

Впрочем, тайные подземные ходы встречаются во многих подмосковных коттеджах, принадлежащих уголовным авторитетам, и связывать те, что обнаружены в захаровском коттедже, с последующим визитом бандитских иномарок за «всероссийским общаком» может лишь человек с очень богатым воображением. К тому же остается непонятным: почему ни руоповцы, проводившие операцию по захвату Захарова, ни фээсбэшники, следившие за Цирулем как минимум с 1992 года, не узнали о них раньше?

Как бы то ни было, но со смертью в Лефортове «сообщакового смотрящего» понятие «общероссийский воровской общак» практически исчезло из лексикона силовых структур, окончательно перекочевав на страницы детективной литературы.

Бандит

 

ТЮРЬМА МАТРОССКАЯ ТИШИНА, СПЕЦБЛОК, ИЗ № 99/1

«БАНДИТ»

Не убивай.
Ветхий Завет

 1. Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку,  —  наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет.

2. Убийство:

а) двух и более лиц;

б) лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга;

в) лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии, а равно сопряженное с похищением человека либо захватом заложника;

г) женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности;

д) совершенное с особой жестокостью;

е) совершенное общеопасным способом;

ж) совершенное группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой;

з) из корыстных побуждений или по найму, а равно сопряженное с разбоем, вымогательством или бандитизмом;

и) из хулиганских побуждений;

к) с целью сокрыть другое преступление или облегчить его совершение, а равно сопряженное с изнасилованием или насильственными действиями хулиганского характера;

л) по мотивам национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды либо кровной мести;

м) в целях использования органов или тканей потерпевшего;

н) совершенное неоднократно,  —  наказывается лишением свободы на срок от восьми до двадцати лет либо смертной казнью или пожизненным лишением свободы.

Статья 105 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Жертвы требуют искусства.

От ненужного человека можно избавиться множеством способов: удушить шнурком, взорвать в автомобиле, закопать живьем, столкнуть в шахту лифта, в конце концов  —  банально пристрелить в подъезде.

Убить-то несложно, но главное  —  не оставить при этом никаких следов. Грамотно просчитанное и исполненное убийство  —  все равно что из высшей математики.

Кто-кто, а Олег Нелюбин, один из лидеров самой беспредельной в Москве курганской оргпреступной группировки, знал это наверняка...

...Бывает часто: хочешь стать астрономом, а становишься фрезеровщиком; мечтаешь смотреть на жизнь из-под лакированного козырька милицейской фуражки, а наблюдаешь за людьми сквозь оптический прицел киллерского карабина; пытаешься писать книги, а в итоге стоишь на колхозном рынке и продаешь населению червивую картошку...

В детстве Нелюбин мечтал стать ученым в области теоретической математики. Он хорошо успевал в точных науках, блестяще решал учебные уравнения любой сложности, занимал призовые места на областных олимпиадах, и его фотография украшала стенд «Ими гордится школа»... Холодная магия чисел, точный расчет погрешностей, вдумчивый анализ уравнений со многими неизвестными, в ходе которого тупиковые варианты постепенно отбрасываются, оставляя единственно верное решение,  —  все это приносило ему почти физическое удовлетворение.

Олег чувствовал призвание: хотелось заниматься интегралами, дифференциалами, просчитывать алгоритмы, искать и находить стройные закономерности в хаотичных на первый взгляд нагромождениях цифр... Он пытался поступить на математический в столичный университет, но, завалив сочинение, был вынужден стать студентом факультета физвоспитания в пединституте родного Кургана. Спорт был запасным вариантом: еще в юношеской секции по борьбе тренер предрекал молодому человеку блестящую карьеру на помосте. Беззаботные годы студенчества пролетели как один день, и в 1988 году молодой специалист Олег Николаевич Нелюбин получил направление на должность преподавателя физвоспитания в одну из курганских средних школ, где честно отработал положенные по распределению два года.

Как ни странно, но из рутинной работы школьного учителя будущий бандит почерпнул немало. Став классным руководителем в одном из старших классов, Олег Николаевич быстро усвоил нелегкую науку манипулирования мнением коллектива: вовремя направлять внимание на себя, подыгрывать самолюбию лидеров, незаметно внедрять полезные для себя идеи... Научился быть жестким, когда это необходимо, и мягким, когда это выгодно, но всегда, во всех ситуациях сохранял безоговорочный авторитет и репутацию справедливого педагога.

Однако любовь к точному анализу осталась. Умение математически просчитать любую ситуацию в свое время возвысила Нелюбина, сделав его одним из некоронованных королей бандитской Москвы. Но ошибки в решениях криминальных уравнений столицы, где практически все величины отрицательны, числа условны, а неизвестных куда больше, чем известных, в конце концов низвергли его в общую камеру № 115 корпуса № 1 столичного следственного изолятора 48/1 Матросская Тишина...


* * *

До подъема оставалось еще часа полтора, и арестант, проснувшись внезапно, открыл глаза, осмотрелся и понял  —  этим утром он уже наверняка не заснет.

Он знал: жить ему осталось не больше суток. Сегодня, максимум завтра его должны убить. Ситуация была просчитана им, как обычное линейное уравнение с тремя неизвестными, в которой единственно известной величиной был только он, Олег Нелюбин.

В зарешеченные окна тюремной камеры втекало раннее январское утро. Полумрак, еще недавно висевший над рядами шконок, уже стелился внизу, по выщербленному полу, между трехэтажными нарами со сбитым бельем, над грязными шлепанцами со стоптанными задниками, над буреющими комками несвежих носков обитателей «хаты».

Арестант был уверен: будущий убийца тут, в камере номер сто пятнадцать. Один из семидесяти пяти. Хотя убийц может быть двое или трое... Впрочем, так же как и заказчиков. Однако ни двойка или тройка, стоящие в делителе, ни делимое семьдесят пять никоим образом не изменят частного, итога арифметического действия. Потому что в частном должна получиться единица, один труп.

Его, Олега Нелюбина...

Перевернувшись на спину, заключенный уставился в потолок. Выхода не было. Арестант ощущал в себе запредельное состояние изнеможения, пассивного смирения перед неизбежной гибелью, и даже усилия к собственному спасению, противоречащие всеподчиняющей логике, становились враждебны... Это было подобно смертельному наркозу засыпающего на морозе: стремительное течение несет к неминуемой развязке, истрачены вера и воля, и в мозгу обреченного лишь слабо пульсирует: «Будь что будет...»

Но ведь еще несколько дней назад Нелюбин твердо знал, что именно может его спасти! И он сделал для своего спасения все, что можно, пообещав следователю рассказать, кто же незримо стоял все эти годы за курганской оргпреступной структурой... Результат оказался прямо противоположным ожидаемому: сразу же после беседы со следаком арестанта перевели со «спеца», режимного корпуса № 9, некогда принадлежавшего КГБ, сюда, в эмвэдэшный корпус № 1. Перевели, чтобы он уже никогда никому ничего не сказал.

Арестант невидящим взглядом смотрел в причудливо изогнутую трещину потолка, вспоминал, воскрешая в памяти давно забытое, пытался отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы его спасти. Искал  —  и не находил...


* * *

Криминальные сливки провинций всегда стекались в Москву. Так было всегда и так будет впредь  —  большинство теневых хозяев столицы, бывших и нынешних, люди залетные, пришлые. Почитаемый традиционным криминалитетом законник Шурик Захар, он же Захаров, родился в Беларуси, в небольшом курортном поселке Сосновка, что на Витебщине. Еще один законник, Сергей Шевкуненко, известный как Шеф и Артист (в юности сыгравший главные роли в фильмах «Кортик», «Бронзовая птица» и «Золотая речка»), переехал в столицу с Украины. Известный жулик Сергей Липчанский, Сибиряк, родился на рабочей окраине Братска. Один из создателей солнцевско-ореховской империи, Сергей Иванович Тимофеев (он же Сильвестр, Серж Новгородский и Иваныч), был уроженцем небольшой деревушки Клин, что на Новгородчине...

Именно с Сильвестром и связывают появление в Москве курганских. Такого мнения придерживается и ореховская братва, ставшая ревностным свидетелем приближения к Тимофееву никому не известных пацанов из маленького провинциального городка и их неожиданного взлета. Так считают и извечные оппоненты братвы  —  Генпрокуратура, РУБОП, МУР и ФСБ. Устойчивая связка «Сильвестр  —  курганские» и ныне воспринимается как данность, как сухая строка служебно-аналитического документа, но почему-то никто не задавал себе естественых вопросов: «как?», «почему?», «кому выгодно?».

В начале девяностых годов не было в Москве человека, который бы не слышал о Серже Новгородском. За короткое время бывшему колхозному бульдозеристу, обладавшему несгибаемой волей и выдающимися организаторскими способностями, удалось сколотить одну из сильнейших оргпреступных структур России. В то время в распоряжении Тимофеева была огромная, отлично организованная и хорошо разветвленная структура: почти весь Юго-Запад столицы находился в его безраздельном подчинении. Не было недостатка и в исполнителях: для решения серьезных проблем Иваныч прибегал к помощи измайловцев, таганцев и перовцев. Плюс  —  фантастические суммы, которые умный Сильвестр потихоньку запускал в легальный бизнес. Плюс  —  связи в Генпрокуратуре, Центральном аппарате МВД и, что немаловажно, среди генералитета службы безопасности.

Зачем всемогущему мафиози понадобились провинциальные отморозки, готовые за сравнительно небольшие деньги воевать с кем угодно и какими угодно способами?

Может быть, выбор пал на курганских лишь потому, что они не имели устойчивых связей среди столичного криминалитета и потому выглядели легкоуправляемыми?

Возможно. Но тогда почему выбор Тимофеева пал именно на эту «бригаду», а не на какую-нибудь другую? В то время в столицу слетелось немало представителей «организованной спортивности» с периферии: красноярцы, воркутинцы, хабаровчане, архангельцы, тамбовцы, нижнетагильцы...

Кто, зачем, под каким предлогом свел всемогущего Иваныча с доселе никому не известными отморозками, занимавшимися в Москве мелким вымогательством да выбиванием долгов?

Почему он безоговорочно доверился этим людям?

Уже после смерти Сильвестра в криминальных кругах смутно муссировались слухи о его контактах с представителями правоохранительных органов и прокуратуры, и, в частности, со спецслужбами.

Среди множества мнений о появлении в столице курганцев есть и такое: мол, спецслужбы предложили Тимофееву какую-то свою игру, в которой Сильвестру отводилась клетка ферзя, а курганцам  —  роль ударной пешки. Возможно, ничего не подозревавший Сильвестр согласился, а когда все понял, было уже поздно? И тогда пешкой пришлось пожертвовать...

(Авторы имеют собственную версию становления в Москве курганской оргпреступной группировки, основанную на документах, конфиденциальных свидетельствах некоторых очевидцев и, в частности, самого Олега Нелюбина. Однако по настойчивому требованию определенных структур вынуждены отказаться от ее изложения.)

...Нелюбин отлично помнит свою первую встречу с Сергеем Тимофеевым. На дворе шумел бурный 1991 год: попытка государственного переворота, отставка Горбачева, распад Союза... Мир бандитской Москвы также перетерпел немало потрясений: криминальный передел столичной собственности только-только набирал обороты, и первые соискатели роли «крестных отцов» уже сошли с дистанции, став жертвами киллерских отстрелов, междоусобиц и милицейских репрессий.

Та «стрелка» с Сильвестром была назначена в ресторане «Орехово», который с конца семидесятых опекался юго-западной братвой.

Нелюбин, стыдясь своего провинциального вида и мятых брюк, прибыл на встречу чуть раньше  —  чтобы высокопоставленный мафиози не видел, что гость приехал не на собственной машине, а на такси. Вместе с Олегом в «Орехово» отправилось двое качков: не ради охраны и престижа, а исключительно для моральной поддержки  —  с мафиози калибра Тимофеева сталкиваться Олегу еще не приходилось.

Тогда Сильвестр только что откинулся из Бутырки, куда попал вместе с Михайловым, Люстрановым, Асташкиным и Артемовым. Из всех задержанных серьезно пострадал лишь Иваныч  —  суд приговорил его к трем годам лишения свободы на усиленном режиме, но время, проведенное в следственном изоляторе, было зачтено в отбытый срок.

В «Орехове» Тимофеев держался с молодым провинциалом приветливо и доброжелательно, но дистанцию тем не менее определил сразу. После неизбежных общих фраз Сильвестр, отослав охрану, предложил Нелюбину переговорить с глазу на глаз.

Мафиози был краток и деловит.

Мол, за то время, что он находился под следствием, в Москве слишком многое изменилось. Во-первых, появились чужаки, которых в столицу никто не звал, в частности  —  слишком много кавказцев (при упоминании о последних Сильвестр недовольно поморщился). Во-вторых, солнцевско-ореховские структуры постепенно расширяют сферу деятельности, переходя к легальному бизнесу. И это естественно: теперь можно неплохо зарабатывать, не обращаясь к криминалу напрямую, к тому же и не так хлопотно...

«Но действуя легально, мы иногда сталкиваемся с откровенными негодяями. И воевать с ними нам не всегда удобно»,  —  заключил Тимофеев и внимательно, испытующе взглянул на собеседника  —  мол, правильно ли тот воспринял последние слова?

Нелюбин, аналитик по натуре, все понял правильно, а поняв, предугадал следующий вопрос.

Воевать с конкурентами собственными силами ореховским невыгодно. Во-первых, в случае войны с соперничающей структурой любой бизнес (а легальный  —  особенно!) мгновенно сворачивается. Все доходы, все силы идут только на войну. Во-вторых, в криминальных войнах оппоненты часто и с удовольствием валят друг друга. Массовый завал на «стрелках» рядовых исполнителей чреват глухим брожением. И брожение это рано или поздно выльется в предъяву: «Чего ради старшие столько пацанов завалили?» Что, в свою очередь, может закончиться внутриклановым расколом. В-третьих, разборки неминуемо привлекут к себе внимание правоохранительных органов, и ответные репрессии не заставят себя долго ждать.

Слова Сильвестра «воевать с ними нам не совсем удобно» таили в себе скрытый смысл: курганцам было предложено стать пушечным мясом. Лидер ореховских нуждался в бригаде послушных исполнителей, готовых по команде «фас» порвать на части кого угодно. И чем беспредельней были эти исполнители, чем большего страху они нагоняли, тем было лучше для Иваныча.

«Мы внимательно следили за вашими пацанами,  —  продолжал Сильвестр.  —  Вы нам понравились. К тому же в Москве о вас никому ничего не известно, в ментовских картотеках вы не засвечены... И не будете засвечены, если по дурости не запалитесь. Чем вы теперь занимаетесь? На барыг наезжаете, за должниками гоняетесь, мелких лохов на части рвете?  —  Тимофеев испытующе взглянул на собеседника и, помедлив, сделал конкретное предложение:  —  Если бы мы работали вместе, это было бы выгодно и для нас, и для вас. Давай договоримся: ты сейчас мне не отвечай, подумай над моим предложением. Через пару дней еще раз встретимся, и тогда дашь ответ. Если скажешь «нет»  —  расходимся краями: на наши дальнейшие отношения твой ответ не повлияет, в любой момент обращайся. Если «да»  —  поговорим более детально. Увидишь  —  ни ты, ни твои пацаны не пожалеют...»

Олег отлично понимал: предложение Сильвестра влиться в ореховско-солнцевскую империю давало курганским шанс окончательно закрепиться в столице. К тому же сам факт сотрудничества с крупнейшим столичным мафиози существенно поднимал акции провинциалов. Это был шанс, который грешно было бы не использовать.

Они встретились через три дня, и Нелюбин, естественно, сказал «да».

И вскоре в столице вовсю заговорили о курганских. Говорили все больше шепотом и с оглядкой  —  такой ужас наводила эта группировка.

С самого начала за провинциальными бандитами закрепилась стойкая репутация отморозков, притом не только у ментов и бизнесменов, но и у столичной братвы. Для воров старой, «нэпманской» закалки слово «курганцы» стало синонимом понятия «беспредел».

«Бригада» Нелюбина охотно подписывалась под самую грязную работу: вооруженные разборки, наезды со стрельбой и убийствами, похищения детей бизнесменов с целью последующего выкупа, завалы впавших в немилость авторитетов уровня ниже среднего, заказные убийства слишком принципиальных оперативников и следователей. Работали они нагло и дерзко, и потому даже столичная братва быстро поняла, что с этими людьми следует считаться. Нелюбин, выполнявший у курганцев роль аналитика, грамотно просчитывал возможные последствия, планировал акции по ликвидации, умело маскировался, часто направлял ментов по ложному следу, и потому курганцы долгое время не воспринимались серьезно ни МУРом, ни вновь созданным РУОПом.

Это была первая в России структура, действующая по гангстерскому принципу. Воровская идея, блатные «понятия»  —  на такие вещи беспредельщики смотрели как на анахронизм.

«Все эти синие блатюки  —  эпоха ретро,  —  объявил своим пацанам Нелюбин.  —  Эпоха татуированной России закончилась. Теперь наступили другие времена...»

Курганские не считались ни с какими авторитетами. Им было все равно, кто перед ними: патентованный вор в законе или обыкновенный «пехотинец», владелец крупного банка или хозяин привокзального ларька, не в меру дотошный оперативник МУРа или беременная женщина... Автомат Калашникова, противопехотная граната, взрывное устройство уравнивали шансы всех.

Подвиги провинциальных беспредельщиков быстро обрастали домыслами и легендами. Цель была достигнута  —  вскоре при одном лишь упоминании об этой ОПГ у недругов кровь стыла в жилах.

Неожиданно у курганских появился сильный козырь: к структуре примкнул бежавший из Ульяновского лагеря Александр Викторович Солоник, также уроженец Кургана  —  бывший милиционер, бывший гробокопатель, осужденный за изнасилование. Солоник, умевший фантастически метко стрелять, снискал репутацию настоящего виртуоза заказухи. Уже в те времена ходили смутные слухи о якобы причастности российских спецслужб к появлению на криминальной арене этой загадочной фигуры. Однако никто, в том числе и Нелюбин, не могли ни подтвердить это, ни опровергнуть. Как бы то ни было, но Саша Македонский (тогдашняя кличка Солоника) поднял акции курганских на несколько порядков. Классическое по исполнению убийство Солоником законника Валерия Длугача (Глобуса) рядом с дискотекой «У ЛИС'Са», безжалостный расстрел бауманского авторитета Бобона и его телохранителя Глодина (бригады Глобуса и союзные с ними бауманцы, которыми руководил Бобон, крыли ночной клуб «Арлекино», на который вроде бы претендовал Сильвестр) свидетельствовали: с выходом на арену курганских в истории криминальной Москвы началась кровавая эпоха «полного беспредела».

Однако роль «карманной бригады» явно не устраивала лидеров курганских. Олег, детально проанализировав ситуацию, понял, что беспредельщиков, погрязших в кровавых разборках, рано или поздно сдадут в качестве козлов отпущения. И сдаст, скорее всего, не сам Сергей Иванович, который наверняка не подозревает об отведенной ему незавидной роли, а те, кто все это время находились за кадром и организовали связку «Сильвестр  —  курганские»...

Наверняка понимал это не он один. И потому в сентябре 1994 года произошло то, что и должно было произойти: на паркинге рядом с акционерным коммерческим банком «Барн» был взорван шестисотый «мерс» Сильвестра вместе с самим владельцем. Заряд, эквивалентный 500 граммам тротила, был настолько силен, что корпус мобильного телефона отбросило на десяток метров. От некоронованного короля Москвы остался обугленный костяк. Труп теневого хозяина столицы идентифицировали по зубным протезам...

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С В.А., В НЕДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ  —  ОДНИМ ИЗ КРИМИНАЛЬНЫХ АВТОРИТЕТОВ МОСКВЫ, НЫНЕ  —  ПРЕУСПЕВАЮЩИМ БИЗНЕСМЕНОМ
 (по просьбе собеседника авторы
 не называют его фамилию)

 —  Все говорят, что курганских этих Серж Новгородский, Сильвестр в Москве приветил. И концы вроде бы сходятся...

Сильвестр к концу жизни все плотней и плотней подсаживался на беспредел, его даже иногда так и называли  —  Сережа-Беспредел. Кстати, был случай, о котором мало кто знает: кавказские воры, да не «апельсины», а натуральные жулики, его даже опустить хотели, хотя наказание х...м всегда считалось для авторитетного человека блядским поступком... Ну, хорошо, скажу, кто именно и за что, но ты не пиши, ладно? (ФРАГМЕНТ БЕСЕДЫ ВЫРЕЗАН ПО ПРОСЬБЕ СОБЕСЕДНИКА.  —  Авт.) Тогда в Орехово большая война начиналась, и Сильвестр перестал своим доверять. Да и из чужих на него многие зуб имели, и было за что. У него вообще что-то типа мании преследования развилось. Охрана у Сильвестра была  —  владивостокские пацаны, а ударная группа, исполнители  —  курганцы. Нелюбин за аналитика, организатора считался. Репутация у курганских уже тогда хреновая была, хуже не бывает. Беспредельщики, отморозки  —  за любую черновую работу брались, как с бауманскими или уже попозже, после смерти Сильвестра, с коптевскими. Курганским лишь «фас» скажи  —  на части порвут. Ну, ты, в общем, в курсах...

А потом с курганскими у Сержа что-то не заладилось.

То ли они свою силу почувствовали, то ли решили благодетеля кинуть, но только Сильвестра, как ты сам знаешь, в собственном «мерсе» на 3-й Тверской-Ямской взорвали.

А затем курганские и его заместителей вальнули, Дракона и Культика. Наверное, знали слишком многое...

Кто заказал и за что исполнили?

Пацаны потом мусоров прикормленных подпрягли, чтобы пробили, как и что, и те выдали: мол, ихняя «наружка» сообщила, что в тот банк, где у Сильвестра нефтяной интерес был, он приехал с водителем и с Нелюбиным, курганским. Серж в офис двинулся, а Нелюбин несколько минут в «мерсе» посидел и быстро вышел. У владивостокских, которые Сильвестра охраняли, спрашиваем: был там Олежка или нет? Нелюбин-то  —  фигура приметная. Диктофончик-то свой выключи на минуту... (ФРАГМЕНТ БЕСЕДЫ ВЫРЕЗАН ПО ПРОСЬБЕ СОБЕСЕДНИКА.  —  Авт.) Только вот что я тебе скажу  —  хочешь верь, хочешь не верь: такие отморозки, как курганские, на руку прежде всего РУОПу. Почему?

Очень просто: беспредел всегда выгоден мусорам. Так почему бы им самим беспредел не спровоцировать, не организовать, чтобы потом всех закрыть? Вон, на каждом углу кричат: «Белая стрела», «Белая стрела»  —  мол, организация какая-то, то ли ментовская, то ли конторская, которая авторитетных людей валит. А мне кажется, что «Белая стрела» ничто в сравнении с курганскими. Сколько они людей положили: Наум, Роспись, говорят, что и Каратаева, ну, боксера знаменитого, тоже они вальнули... А потом, когда они свое дело сделали и шороху на Москве навели, сам Черномор (ЧЕРНОМЫРДИН.  —  Авт.) их закрыть приказал. А менты и контора под шумок остальную братву пошустрили. Мы уже даже так прикинули: может быть, курганских не только Сильвестр, но и ФСБ с РУОПом в Москве прописал? А Иваныча просто использовали, чтобы потом кинуть...

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

Уже потом стало известно, каким образом в тщательно охраняемый «мерс» некоронованного короля столичного криминалитета подложили радиоуправляемое взрывное устройство. Это сделали за день до убийства, на автомойке, которую крышевали курганцы. Ни милиция, ни спецслужбы, которые занимались расследованием покушения параллельно, естественно, не обнаружили никаких следов  —  как, собственно, и планировал Олег Нелюбин.

Смерть Сильвестра полностью развязала отморозкам руки. У них больше не было номинального хозяина, и ниша, которую провинциалы заняли в криминальной структуре столицы, оказалась настолько стабильной, что бригада занялась собственными делами без оглядки на авторитетов.

Впрочем, лишь лидеры группировки  —  Олег Нелюбин, Андрей Колигов, Павел Зелянин, Виктор К. (ФАМИЛИЯ ПОСЛЕДНЕГО НЕ УКАЗЫВАЕТСЯ ПО ПРОСЬБЕ ОРГАНОВ МВД.  —  Авт.) и, может быть, еще Александр Солоник, знали: стабильность определяется не только имиджем на все готовых беспредельщиков, не только принадлежностью к группировке великого и ужасного Саши Македонского, одно имя которого внушало страх всем  —  от последнего «быка» до заслуженного вора в законе. Часто бывало и так: достаточно было привести на «стрелку» с оппонентами Солоника и представить его конкурирующей братве, чтобы все спорные вопросы завершились в пользу курганских.

Стабильность достигалась факторами, о которых лидеры группировки предпочитали не распространяться. Свидетелей санкционированных контактов курганских бандитов со спецслужбами не было, и Сильвестр  —  единственный человек, могущий пролить свет на ситуацию,  —  давно уже покоился под роскошным памятником на Новохованском кладбище Москвы.

На сам факт существования оргпреступной группировки по-прежнему сознательно закрывали глаза, их не трогали, тогда как репрессии вновь созданного РУОПа постоянно прорежали ряды конкурентов, порождая у соперничащей братвы естественное недоумение.

Правда, в начале октября на Петровско-Разумовском рынке столицы произошла перестрелка, в ходе которой был ранен и арестован Александр Солоник. Лежа на больничной койке последнего этажа «двадцатки» (московской горбольницы № 20, куда обычно свозят бандитов, пострадавших на «стрелках» или при задержаниях), Саша Македонский, чувствуя за спиной холодное дыхание смерти, давал первые показания  —  он признался в убийстве Глобуса, Бобона, Ишина, Причинина, непонятно для чего повесил на себя смерть известного законника Юрия Никифорова, более известного как Калина...

Но курганских эти показания почти не касались  —  Солоник ни словом не обмолвился о связях с этой структурой.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С В. А.:

 —  ...Насчет Солоника ничего сказать не могу. Приходилось слышать, что к курганским его грамотно внедрили. Может, правда, может, нет. Но прикинь сам: если это в натуре так, не те ли его к курганским внедрили, кто самих курганских на Москве прописал?..

 

Относительно стабильное положение и осутствие прессинга со стороны ментов позволило лидерам заняться проблемами реорганизации.

Реорганизация началась с кадровых вопросов  —  под знамена курганской бригады рекрутировалось немало новых «быков». В 1995 году бригада оставалась «курганской» лишь номинально: большую половину «пехоты» составляли уроженцы Архангельска. Вообще, архангельская братва протоптала дорожку в столицу еще в 1993 году, когда Сильвестр вызвал с Севера братьев Браунов  —  их прочили в столичные авторитеты. Однако уже спустя месяц братишек покрошили в мелкую капусту из автоматов Калашникова. Произошло это в лифте дома на Мосфильмовской. По слухам, это сделал Бобон в отместку за смерть своего компаньона Глобуса.

Курировать новобранцев с Севера Нелюбин предусмотрительно поручил Павлу Зелянину. Олег, который отлично видел удельный вес каждого, понимал  —  лучше Зелянина, кстати, уроженца Архангельска, этого не сделает никто.

Порядки в структуре значительно отличались от тех, что устоялись в большинстве московских и подмосковных ОПГ с начала девяностых. Рядовые исполнители, именуемые обычно «пехотинцами», или «быками», сидели на твердом окладе  —  от тысячи до полутора тысяч долларов в месяц. «Звеньевые» имели около трех тысяч долларов, «бригадиры»  —  до десяти тысяч... О доходах же лидеров не знал никто, кроме них самих.

Ощущение собственного всемогущества, способность внушать страх, безнаказанность, а главное, мир больших денег неузнаваемо изменили Нелюбина. Теперь вряд ли кто-нибудь из курганских знакомых узнал бы в этом крепко сбитом вальяжном мужчине недавнего скромного учителя физкультуры. Костюмы от Версаче, туфли от Кардена, несколько роскошных навороченных тачек, среди которых длинный белоснежный «Линкольн Таун-Кар» считался «рабочей» машиной, частые поездки за границу, красивые длинноногие бляди, которых Олег менял, как перчатки  —  все это, так же как и неравномерное распределение доходов, вызывало среди рядовых «быков», этих пролетариев от криминала, глухое брожение. Любое недовольство гасилось в зародыше: несколько «пехотинцев», попытавшихся «предъявить», были приглашены в лес «пострелять по мишеням»; несколько других получили приглашение порыбачить; кто-то был срочно вызван якобы на «терку» с несговорчивым бизнесменом или на «стрелку» с конкурентами...

Подмосковные карьеры, глухой лесок в районе Рижского шоссе да заброшенные ямы для гашения извести стали для таких местом последнего пристанища. Зачастую Нелюбин приказывал провести ликвидацию друзьям впавшего в немилость «быка». Бывший классный руководитель отлично понимал, что такое круговая порука.

Дисциплине в группировке наверняка позавидовал бы командир элитной воинской части. Неисполнение приказа, крысятничество, наркомания, даже обычное пьянство карались безжалостно и жестоко. Ослушание расценивалось как предательство. Приказ никогда не повторялся дважды: или быстрое и точное исполнение, или столь же быстрая смерть.

По выходным лидеры выбирались на подмосковный стадион, поиграть с пацанами в футбол. После игры старшие, как правило, устраивали нечто вроде производственного совещания, корректируя планы на будущее. Неприглашение «на футбол» было для «пехотинцев» дурным знаком, означавшим, что человек попал в немилость.

В отличие от традиционных московских группировок, которые постепенно отходят от открытого криминала, легализуя теневой капитал, курганских не прельщала репутация законопослушных бизнесменов. Расценки на наемнические услуги поднимались в цене, и потому «наезды» на неугодных, выбивание долгов, заказные убийства становились основным профилем «бригады».

Особенно последнее: число неуступчивых коммерсантов, уголовных авторитетов, не в меру принципиальных сотрудников МВД и даже воров в законе, ликвидированных курганскими с 1993 года, перевалило за сорок. И это  —  только известные эпизоды... Наверняка, если бы все жертвы курганцев были похоронены в одном месте, могло бы получиться небольшое кладбище.

Исполнение заказухи планировалось и просчитывалось Нелюбиным. Обычно Олег намечал основной вариант ликвидации и несколько запасных, которые вводились в случае необходимости. Некоторые особо ответственные заказы пригрывались, подобно сложной шахматной партии. За будущей жертвой устанавливалось круглосуточное наблюдение, проводилась скрытая видеосъемка, а прослушка телефонов и помещений стала обычным явлением. Зачастую готовилась и дезинформация, которую курганцы грамотно запускали в криминальные и правоохранительные круги.

И  —  удивительное дело!  —  все чаще и чаще Нелюбин ловил себя на ощущении: удовлетворение приносила не смерть жертвы и даже не деньги, получаемые за убийство. Удовольствие приносил подготовительный процесс: холодный расчет возможных действий объекта, отсечение нежелательных контактов, провокация на необдуманные решения... Это была холодная радость профессионального прозектора, который в каждом живом еще человеке видит лишь исходный материал для патолого-анатомических упражнений. Часто, вглядываясь в лицо незнакомого человека, Нелюбин невольно задавался вопросом: как было бы сподручней его ликвидировать? Умение объекта грамотно «шифроваться», профессионализм охраны  —  все это лишь подстегивало: неужели бы я не придумал, как его вальнуть?

(ПО ПРОСЬБЕ ОРГАНОВ МВД АВТОРЫ СНЯЛИ ФАМИЛИИ НЕКОТОРЫХ ЖЕРТВ КУРГАНСКОЙ ОРГПРЕСТУПНОЙ ГРУППИРОВКИ.)

Бывший чемпион Европы по боксу, очень уважаемый в криминальных кругах Олег Коротаев спешно покинул Россию после того, как бандиты из группировки Курдюмова убили в Екатеринбурге друга бывшего боксера, предпринимателя Олега Вагина, одного из богатейших людей Урала. (Кстати, Вагина убили во дворе дома, где жил екатеринбургский губернатор Россель.) Однако пуля неизвестного киллера настигла Коротаева в далекой Америке.

Известный столичный бизнесмен Анатолий Гусев, владелец ночого клуба «Арлекино» и Торгового дома «Садко-Аркада», был расстрелян летом 1997 года в собственном «Мерседесе» из автомата Калашникова. Не помогли и вооруженные охранники, бывшие сотрудники подразделения КГБ.

На авторитетного вора в законе Расписного, известного в миру как Андрей Викторович Исаев, было совершено три покушения, и все  —  неудачные. Роспись тщательно «шифровался», часто менял место жительства: в Москве он никогда не жил в одной квартире больше месяца. Однако в июне 1997 года он среди бела дня был убит в автомобиле «БМВ» в центре польского города Познани  —  вместе с ним погиб и водитель, поляк по имени Рышард; оба получили по пять пуль.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. К-КО, ОТВЕТСТВЕННЫМ СОТРУДНИКОМ МОСКОВСКОГО РУОПА
 (по просьбе собеседника авторы
 не называют его фамилию)

Что касается якобы причастности курганских к убийству Коротаева  —  это не больше, чем слух.

Однако такие слухи не рождаются на голом месте. К тому же доподлинно известно, что за неделю до убийства Коротаева в Нью-Йорк вылетало двое курганцев...

(...)

На вора в законе Роспись, Андрея Исаева, было три или четыре покушения. Кстати, последним в Расписного стрелял сам Солоник, который работал с курганскими, но покушение оказалось неудачным: Исаев был лишь тяжело ранен.

Разрабатывалась рабочая версия: чеченцы. По оперативной информации, у них было несколько серьезных конфликтов...

(...)

Но теперь у нас есть некоторые основания считать, что убийство Расписного в Польше  —  дело рук курганских.

Сам Исаев им вряд ли мешал, у него не было точек соприкосновения с курганскими.

Значит  —  заказуха.

Кто заказал это исполнение, кому и в чем мог помешать Исаев?

Не знаю, не знаю... Есть, правда, одна версия...

Диктофончик-то выключи, а?

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

Несмотря на грамотно организованную дезинформацию, по Москве поползли смутные слухи о причастности ко всем этим убийствам курганских беспредельщиков. Эмиссары столичного криминалитета аккуратно вышли на Нелюбина с вопросом  —  вы, че, совсем оборзели?

Но Олег уже окончательно уверовал в собственное всемогущество; те, кто стоял за курганцами, уверяли  —  ничего не бойся, в случае неприятностей можете рассчитывать на нашу поддержку.

Воровские эмиссары были посланы подальше: мол, не вашего ума дела. Хотите войны  —  будет вам война. Все равно проиграете: все козыри оказались у нас еще до сдачи колоды, а у вас на руках  —  лишь голимые шестерки да семерки...

И война началась.

Впрочем, первый тревожный звонок прозвучал еще в конце осени 1995 года, когда у Торгового дома «Садко-Аркада» было совершено покушение на самого Нелюбина и Виктора К. Огонь велся из «АКСов» с близкого расстояния, и уже спустя минуту после начала стрельбы шикарный «Линкольн» Олега более походил на реквизит из фильма об автокатастрофах. К счастью для курганских, ни одна из пуль не достигла цели  —  лишь в конце перестрелки легкое ранение получил случайный прохожий.

Олег Нелюбин быстро выяснил, чьих рук это дело: коптевских. Эта небольшая, но мобильная криминальная структура, руководимая братьями Наумовыми, до недавнего времени числилась в союзниках курганцев. Но вскоре недавние друзья разругались вдрызг, после чего началась широкомасштабная война на тотальное взаимоистребление...

 

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ МОСКОВСКОГО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА:

25 января 1996 г. приблизительно в 19.00 к магазину «Джип» по ул. Алабяна подъехал автомобиль «БМВ-525», в котором находились Пересадило, Суринов и Кузнецов (водитель). Пересадило и Суринов зашли в магазин, а Кузнецов остался в салоне. По свидетельству очевидцев, спустя несколько минут к «БМВ» подошли трое мужчин, по виду  —  кавказцев. Один из них вытащил револьвер и через боковое стекло выстрелил в Кузнецова. Убедившись в смерти Кузнецова, преступники вошли в магазин, где расстреляли Пересадило и Суринова. Покупатели и продавцы не пострадали. После убийства неизвестные вышли из магазина, выбросили оружие в снег и скрылись на автомобиле «Мерседес-500».

Оперативная группа обнаружила на месте преступления револьвер «таурус» с девятью отстрелянными гильзами калибра 9 мм. План «Перехват», введенный сразу же после выезда опергруппы, ничего не дал.

Ответный ход последовал незамедлительно: сперва киллеры безжалостно расправились со старшим Наумовым, который вроде бы отошел от криминала, занявшись законопослушным бизнесом. В начале 1997 года настала очередь младшего.

Василий Наумов был человеком неглупым. Бросив вызов курганским, он знал, с кем связывается. Именно потому он нанял для собственной охраны бойцов спецназа ГУИНа МВД «Сатурн»  —  это подразделение специализировалось на подавлении бунтов в следственных изоляторах и на зонах. Однако от смерти не спас даже спецназ.

Наумова хладнокровно расстреляли вечером 23 января в собственном «БМВ»  —  произошло это в двух шагах от здания ГУВД Москвы на Петровке, 38. Курганцев было трое: один сидел за рулем «Сааба-9000», другой, Дмитрий Малишевский, вел отвлекающий огонь, а третий  —  по непроверенной информации, им был сам Александр Солоник,  —  и стал главным действующим лицом.

Для участия в этой акции суперкиллер вроде бы специально прилетел из Греции, где, после знаменитого бегства из СИЗО Матросская Тишина, жил по подложным документам репатрианта из грузинского города Рустави Владимироса Кесова.

Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. Уже через неделю труп знаменитого ликвидатора с грубыми странгуляционными бороздами на шее был найден в Варибоби  —  пригороде Афин. Способ ликвидации Македонского  —  удушение  —  красноречиво свидетельствовал о мотивах: месть.

Через несколько дней Нелюбину стало известно: Солоника убили коптевские  —  в отместку за братьев Наумовых. Конечно, Олег, обладавший куда большей информацией, чем вконец зарвавшийся Македонский, вполне мог предупредить ликвидатора об опасности, однако элементарная логика подсказывала, что делать этого не стоит.

Солоник, при всех своих замечательных достоинствах, давно превратился в отыгранную карту. Эта величина в уравнении стала слишком известной, слишком скандальной, и потому киллером пришлось пожертвовать. Да и коптевским надо было дать возможность хоть немного насытить естественную жажду крови.

Однако принесение на жертвенный алтарь Солоника не спасло: курганскими заинтересовались не только конкуренты. Видимо, те, кто все это время незримо стоял за ОПГ, посчитали, что группировка выполнила свою роль, и теперь ею надо пожертвовать. К тому же несколько несанкционированных «наездов» на коммерческие структуры, подконтрольные Кремлю, вызвали серьезное недовольство, и не только среди бизнесменов.

По указанию тогдашнего премьер-министра Виктора Черномырдина в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью, что на Шаболовке, был создан штаб по ликвидации курганской оргпреступной группировки. Курировали операцию тогдашний министр МВД Куликов и прокурор Москвы Герасимов. В оперативное распоряжение РУОПа были переданы работники ОМОНа, МУРа и ФСБ  —  в частности, задействован Антитеррористический центр «конторы».

Сыщики давно уже знали о курганских абсолютно все. Еще в сентября 1996 года, до скандального убийства Наумова и Гусева (в руки руоповцев попала подружка одного из лидеров группировки). (ПО ПРОСЬБЕ ОРГАНОВ МВД МЫ НЕ НАЗЫВАЕМ ЕГО ФАМИЛИЮ  —  Авт.) При личном досмотре у девушки обнаружили записную книжку с номерами мобильников всех активных членов бригады. Мобильный телефон хорош всем, кроме одного: в режиме ожидания звонка он является радиопередатчиком, который несложно запеленговать. И потому пробить постоянные явки Нелюбина, Зелянина, Колигова и других авторитетов было лишь делом нескольких минут. Органам МВД ничего не стоило переловить бандитов в течение недели.

Но ведь тогда команды «фас» еще не поступало...

Серьезные репрессии последовали лишь после отмашки сверху. 30 января в международном аэропорту Шереметьево-2 был арестован вернувшийся из Брюсселя Андрей Колигов. Не имея законной возможности упрятать авторитета в СИЗО, оперативники грамотно подбросили ему наркотики. Уже на следующий день сыщики бросились по всем явочным квартирам, где мог находиться Нелюбин. На Шаболовке понимали  —  если лишить курганцев мозга, каковым и являлся бывший учитель, ОПГ будет разгромлена в несколько дней. Однако по всем адресам оперов ждало разочарование: видимо, разыскиваемого кто-то предупредил об опасности.

Олег понял: это конец. Курганская группировка сделала свое дело, до конца отыграв роль, отводившуюся ей в крапленой колоде бандитской Москвы, и теперь от вышедших из-под контроля отморозков следовало избавиться. Да и оставлять ненужных свидетелей игр спецслужб с криминалитетом было как-то не с руки.

Ответный шаг выглядел на первый взгляд странным и алогичным: Нелюбин принял решение ликвидировать большую часть собственных «быков». Впрочем, это решение казалось странным лишь на первый взгляд: смерть подавляющего большинства исполнителей можно было списать на межклановые разборки  —  на месть коптевских, например. Или на ореховско-солнцевскую братву, которая по итогам собственных расследований приговорила беспредельщиков к смерти. И все были бы довольны: и конкурирующие бандиты, и законники, давно приговорившие верхушку курганцев к смерти, и, естественно, РУОП, которое могло бы отрапортовать о разгроме самой опасной столичной банды.

«Мы останемся только ввосьмером,  —  заявил Нелюбин наиболее доверенным после очередного футбольного матча.  —  Никаких свидетелей, никаких ненужных показаний. Свалим за границу и растворимся по одному...»

И уже с весны 1997 года курганская ОПГ занялась самоликвидацией. Криминальное сообщество пожирало самое себя. Времени оставалось в обрез, и потому методы ликвидации не отличались разнообразием: прогулки в лес «пострелять по мишеням», «наезд на наглого коммерса», «рыбалка на Истринском водохранилище»...

Дорожные строители, реконструирующие Рижское шоссе, еще многократно будут натыкаться на человеческие останки с аккуратными пулевыми отверстиями в черепе.

Тех, кого не успели ликвидировать старшие, брали едва ли не каждый день: в кафе, в собственных автомобилях, в квартирах и офисах. Многие «быки» даже не оказывали сопротивления  —  арест стал для них единственным шансом выжить.

К лету 1997 года от курганской оргпреступной структуры осталось одно название: практически все оставшиеся в живых «пехотинцы», числом более пятидесяти, были «закрыты» и водворены или в Матросскую Тишину, или в изолятор временного содержания «Петры». Старшие поспешили скрыться за рубеж. Следом за ними полетели руоповские ориентировки: информация о лидерах курганцев попала в компьютерные сети Интерпола.

Вместе с оставшимися на свободе Владимиром Сильвестровым и Максимом Тарнопольским Нелюбин благополучно скрылся в Голландии, намереваясь осесть на окраине Амстердама, в тихой стране каналов, тюльпанов и легализованных наркотиков. У них было все: чистые документы на вымышленные фамилии, огромные деньги, возможность беспрепятственно пересечь нидерландскую границу.

Однако на свою беду беглецы случайно встретили Виктора Баулиса, латышского авторитета по кличке Энимал, в свое время дружившего с братьями Наумовыми.

Уже потом, через несколько месяцев, ожидая смерти на шконках «Матросски», Олег не раз задавал себе вопрос  —  какого черта они вообще решили связаться с этим Баулисом? Ведь его ликвидация ровным счетом ничего не решала.

Решение уничтожить Энимала стало роковой ошибкой Нелюбина. Спустя несколько часов после покушения на Энимала полиция задержала подозрительных русских, спешно покидавших гостиничный номер.

Законопослушным голландским ментам далеко до профессионалов из московского РУОПа, которые при случае могут и «мокрый» ствол подбросить, и наркотики в карман сунуть, или как минимум хорошенько попрессовать. Следствие продолжалось более четырех месяцев, но доказать причастность Нелюбина, Тарнопольского и Сильвестрова к убийству Баулиса не удалось. Тем временем РУОП через интерполовские каналы все настойчивей и настойчивей требовало выдачи курганцев, и голландцам ничего не осталось, как удовлетворить просьбу коллег.

Курганских бандитов экстрадировали из Нидерландов поодиночке. Олег не знал, как переправят в Россию подельников. Сидя на заднем сиденье полицейского «Форда», он уныло смотрел в затылок плечистого охранника впереди себя. Двое других полицейских, одетых в гражданское, теснили пленника справа и слева. В аэропорту его усадили в салон «Боинга» и, чтобы не нервировать пассажиров, прикрыли скованные наручниками кисти плащом. И уже через несколько часов арестант оказался в Москве.

Родина встретила Нелюбина на редкость неласково: шестеро мордоворотов из отряда милиции специального назначения, распугивая даже ко всему привыкшую московскую публику видом касок, бронежилетов и короткоствольных автоматов, взяли пленника в кольцо прямо у трапа и, усадив в микроавтобус, отправились на Петровку. Спереди и сзади катила охрана  —  руоповцы опасались, что Нелюбина попытаются отбить оставшиеся на свободе бандиты.

Контраст голландского и российского следствия впечатлил: сперва арестанта профилактически отпрессовали, пообещав, что это  —  цветочки, а ягодки, мол, впереди. И только после этого предъявили обвинение по статье 209 («Бандитизм»), предусматривающей срок от восьми до пятнадцати лет.

«Все ваши бандиты арестованы,  —  цедил следователь прокуратуры,  —  большинство из них дало на тебя показания... Ну, будешь говорить?»

И вновь Нелюбин ошибся. То ли он до последнего надеялся на заступничество тех, кто незримо стоял за курганскими, то ли решил пойти ва-банк, но тогда в следовательском кабинете на Петровке он дал волю эмоциям.

«Всех не закроете,  —  произнес он, утирая кровь с разбитого лица,  —  стволы на вас найдутся. И на тебя, мусорок, тоже...»

Менты и прокуратура восприняли эту в сердцах высказанную угрозу более чем серьезно. Через несколько дней в «Комсомольской правде» появилась статья «Петровка, 38, уходит в подполье». «Самая отмороженная бандитская группировка объявляет муровцам войну на уничтожение»  —  гласил подзаголовок.

Суть газетного опуса сводилась к следующему: курганцы, обозленные успешными действиями МВД, вызвали в столицу оставшихся на свободе архангельских братков, и вскоре Москву непременно захлестнет волна кровавого беспредела. Назывались даже потенциальные жертвы: особо ретивые оперативники и следователи МУРа и РУОПа, работники прокуратуры...

Знал бы журналист таблоида, что Нелюбин рассчитывал вовсе не на архангельцев!

Первые судебные заседания над лидерами курганской ОПГ внушили Нелюбину сдержанный оптимизм: он ожидал куда худшего. Задержанный в Шереметьево-2 Андрей Колигов получил всего шесть лет общего режима по «наркоманской» статье; учитывая послужной список Колигова, приговор выглядел слишком мягко. Правда, суд над Колиговым состоялся не в здании суда, как это принято, а в следственном изоляторе. В прокуратуре всерьез поверили в возможность «архангельского десанта».

В ожидании окончания следствия Олега определили в «Матросску», но не в обычный корпус, а в СИЗО № 4, бывшую кагэбэшную «девятку». В ту самую, из которой в июле 1995 года бежал Александр Солоник. К Нелюбину вернулись привычные хладнокровие и расчетливость: минимальный срок, данный подельнику, можно было бы расценить как плату за молчание. Ведь Андрей Колигов не назвал никаких громких фамилий.

Может быть, высокие покровители не оставят и его? Круговая порука, особенно если она повязана кровью, обязывает ко многому.

Впрочем, дальнейшие события разрушили эти надежды. Спустя неделю после суда над Колиговым при загадочных обстоятельствах погиб адвокат одного из курганских «звеньевых» Малишевского, участника знаменитого расстрела Наума коптевского на Петровке.

Узнав об этом, Нелюбин помрачнел. Он понял  —  видимо, Малишевский рассказал адвокату то, что тому знать не полагалось. А поняв, сам напросился на встречу со следователем  —  только чистосердечное признание могло сохранить ему жизнь.

«Я готов дать любые показания,  —  с ходу сообщил он следаку.  —  И о том, как мы появились в Москве, и о том, почему нам протежировал Тимофеев, и о том, чьи заказы мы исполняли, и о том, почему власти так долго закрывали на курганских глаза...»

Следователь выказал живую заинтересованность. Предложил закурить, налил арестанту чаю и, разложив перед собой чистые листы протоколов допроса, приготовился слушать и записывать.

Однако уже через десять минут несколько фамилий, походя названных арестантом, заставили следака измениться в лице. Отложив авторучку, он поспешно вызвал в кабинет конвоиров, распорядившись отвести подследственного в камеру. А сам, закрыв поплотней двери и придвинув к себе телефон, принялся накручивать какой-то одному ему известный номер. Следователь даже не скрывал волнения: пальцы не попадали в лунки наборного диска, голос предательски срывался, а услышав с той стороны провода секретаря референтуры, он и вовсе растерялся...

Больше Нелюбина на допросы не вызывали.

Спустя несколько дней лидера одной из самых беспредельных оргпреступных группировок перевели со «спеца», СИЗО № 4, некогда принадлежавшего КГБ, сюда, в эмвэдэшный корпус № 1. Перевели, чтобы он уже никогда никому ничего не сказал...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

В 1775 году императрица Екатерина II повелела переоборудовать бывший Карантинный дом за Сухаревской башней в «смирительный дом для предерзостных». Екатерина II считала, что в Москве развелось множество «ленивцев великовозрастных, приобвыкших милостыню просить, нежели добывать питание работой».

В «смирительном доме» арестанты занимались распиловкой камня для мостовых  —  таким образом московские власти боролись с «развратной праздностью».

В 1807 году тюрьма переводится на Преображенку и переименовывается в Московскую исправительную.

В 1856 году в тюрьме произошел пожар, после чего власти воздвигли новые корпуса.

Комплекс тюремных сооружений неоднократно перестраивался. Последняя реконструкция проводилась в 30-х годах.

В 2002 — 2003 гг. московские следственные изоляторы получили новую нумерацию. Спецблоку «Матросски» был присвоен порядковый номер 99/1. В настоящее время средняя заполняемость одной камеры спецблока ИЗ № 99/1  —  не более восьми человек.

Среди известных арестантов, побывавших на спецблоке за последние годы,  —  чеченский полевой командир Лече Исламов (он же Лече Борода), ореховский бандит Александр П. (он же Саша-Солдат), подозреваемый в убийстве суперкиллера А. Солоника, брат главы холдинга «МММ» В. Мавроди, предполагаемый убийца губернатора Магаданской области Цветкова (в интересах следствия фамилия не разглашается), арестанты Куликов, Железогло и Безотчество, сбежавшие из Бутырской тюрьмы в 2002 году.

Матросская Тишина (включая спецблок) имеет среди столичного криминалитета репутацию более «правильной» тюрьмы, нежели Бутырка.

 

Разница между СИЗО № 4 и СИЗО № 1 неприятно поразила арестанта. В камере сто пятнадцать, рассчитанной на двадцать шесть заключенных, содержалось семьдесят шесть человек. Вонь параши, миазмы давно не мытых тел, испарения свежепостиранной одежды и особенно сон по очереди  —  ко всему этому Олег, не бывавший прежде даже на «хате» ИВС, не мог привыкнуть.

Сокамерники приняли его неприязненно: репутация отморозка и беспредельщика достигла и сто пятнадцатой «хаты». Новичка не подвергли «прописке»  —  то ли потому, что он был не первоходом, а переводным из «девятки», то ли потому, что такие развлечения выглядели бы по отношению к курганцу как минимум глупо.

Однако вскоре все изменилось. Арестанта несколько раз провоцировали на необдуманные шаги  —  он стерпел. Дважды к нему обращались не слишком уважительно  —  Нелюбин, прекрасно понявший причину подобного неуважения, не поддался и на это...

Особенно усердствовал некто Вячеслав Лесцов, сидевший в «Матросске» по обвинению в двойном убийстве с отягчащающими обстоятельствами. Несколько дней назад, в бане, Лесцов во всеуслышание заявил авторитету, что Нелюбин  —  рваный гандон, штопанный колючей проволокой, и таких беспредельщиков, как курганские, надо рвать на части. После чего пообещал его отпидарасить.

Опасно затрагивать человека в пассивном смирении с перспективой неопределенно отодвинутой гибели, и Олег впервые не выдержал.

Завязалась жуткая драка.

Сперва удача способствовала Нелюбину  —  все-таки навыки борьбы он, мастер спорта, еще не забыл. К тому же амбиции и физические стати не позволяли оставаться безропотным терпилой. Грамотно проведенный захват  —  спустя секунду борец уже сидел на обидчике. Руки Нелюбина уже тянулись к трепетавшему кадыку Лесцова. Еще мгновение  —  и он бы хрустнул под пальцами, но как раз этого мгновения и хватило сокамерникам, чтобы оттащить курганца от жертвы. Несколько беспорядочных ударов, незаметная подсечка  —  и Олег, поскользнувшись на скользком кафеле пола, ударился головой о стену.

Било его человек пять. Били с наслаждением и азартом, отталкивая друг друга от тела.

Так бьют лишь тогда, когда хотят убить. Но его не убили  —  видимо, помешала близость вертухаев...

Уже через час, лежа на шконках сто пятнадцатой камеры, Нелюбин понял: его не оставят в покое. Было очевидно: и Лесцов, и его кодла действуют не от себя лично. Наверняка они исполняют чью-то волю.

Когда-то, давным-давно, в другой жизни, он, Олег Николаевич Нелюбин, отдавал приказ: убрать, уничтожить, ликвидировать. Он планировал, заказывал убийство, он просчитывал все плюсы и минусы.

А теперь кто-то заказал его самого.

И не в Лесцове дело, точнее  —  не в нем одном. Ведь убийц может быть двое или трое... Впрочем, так же как и заказчиков. Однако ни двойка или тройка, стоящие в делителе, ни делимое семьдесят пять никоим образом не изменят частного, итога нехитрого арифметического действия. Потому что в частном должна получиться единица, один труп.

Его, Олега Нелюбина...

Заказать его могли и те теневые структуры, которые сперва способствовали возвышению курганских, а затем долгое время закрывали глаза на существование ОПГ. Свидетель, готовый купить жизнь ценой скандальных разоблачений, был им не нужен.

Заказать его могли и законники. И, может быть, «дороги»  —  эти кровеносные сосуды любой тюрьмы,  —  уже доставили в камеру сто пятнадцать «маляву» воров с коротким приказом: расправиться с беспредельщиком!

Заказать его могли и коптевские, чьим кровником он оставался. Вальнуть убийц братьев Наумовых было для коптевских делом чести. Живой Нелюбин был бы для них укором  —  мол, какие же вы пацаны, если убийцу своих старших без наказания оставили! А это  —  несомненный удар по авторитету и репутации.

И получалось в итоге такое вот неутешительное уравнение с тремя неизвестными. Решай не решай, а в итоге  —  все равно единица...

...После драки в бане прошло почти две недели. Олега пока не трогали, но от этого ему было не легче. Чувство страха и обреченности преследовало его каждую минуту. И теперь, ранним январским утром, за полтора часа до отбоя он, лежа на нарах «Матросски», вспоминал, рассчитывал, воскрешая давно забытое, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы его спасти. Искал  —  и не находил.

Нелюбин твердо знал лишь одно: жить ему осталось не больше суток. Сегодня, максимум завтра его должны убить. Ситуация была просчитана им, как обычное линейное уравнение с тремя неизвестными, и единственно известной величиной был только он...


* * *

Утро шестнадцатого января 1997 года началось в камере сто пятнадцать Матросской Тишины, как и обычно.

Появление баландера, раздача пайки, дележка ржавой «чернушки». Нелюбин так и не смог привыкнуть к изыскам тюремной кулинарии и потому не притронулся к каше. Он очень рассчитывал на передачу, которую должны были передать оставшиеся на воле пацаны, но передачу сегодня почему-то не приносили.

После завтрака арестанты, не спавшие ночь, забрались на шконки  —  пришла их очередь отдыхать. Оставшиеся бодрствовать обратились к привычным занятиям  —  просмотру телевизионных «сеансов», игре в домино и нарды, чтению переданных с воли газет.

На Нелюбина никто не обращал внимания, и это вселило в него надежду: может быть, ему удастся прожить и этот день? Может быть, все эти уравнения, дающие в результате единицу, лишь плод его воспаленного воображения?

Теперь Олегу больше всего хотелось раствориться в воздухе, стать невидимым, неосязаемым для сокамерников. Он держался тихо, стараясь не обращать на себя внимания, но взгляды арестантов, то и дело бросаемые в сторону его шконки, оправдывали самые худшие опасения. И надежда прожить еще хоть сутки, появившаяся с утра, таяла, словно песчаный замок под ударами волн.

Говорят, многие люди предчувствуют свою смерть. Говорят, в тюрьме это предчувствие, как правило, обостряется. Нелюбин понял: э т о должно произойти сегодня. А поняв, ожесточился внутренне  —  уж если ему суждено умереть в этих постылых стенах, то он утащит с собой в могилу двух, трех, четырех... Сколько получится.

Такое в минуты отчаяния случается даже с самыми робкими и безответными людьми  —  необъятная волна гнева застилает глаза, слепая злоба поднимается из самого нутра, и уже не думаешь о каре и не страшишься мести, и нет большей радости, чем выбитый глаз или порванный рот противника, и нет большего счастья, чем кровь, хлещущая из артерии...

А ведь аналитик курганских отморозков был далеко не робкого десятка.

Нелюбина не трогали до самого отбоя. И лишь после окончания последнего выпуска теленовостей, когда телевизоры были выключены и на «хате» воцарился фиолетовый полумрак, к его шконке наконец подошли.

Их было человек шесть. Все как на подбор  —  рослые, крепкие, с прекрасно развитой мускулатурой. Предводительствовал Лесцов  —  как, впрочем, и следовало ожидать.

 —  Че, бля, копыта разложил, падла гребаная,  —  уже накручивая себя на предстоящую драку, произнес один из подошедших.  —  Поднимайся, маромойка. Базар к тебе один небольшой есть.

Олег уже знал, что ударить надо первым и обязательно неожиданно  —  это внесет растерянность в ряды исполнителей приговора. А дальше  —  как получится. Он будет бить, душить, кусаться, выдавливать глаза, ломать кости  —  пока не умрет.

Короткий прямой хук  —  и стоявший впереди Лесцов, не ожидая такого начала, отлетел в сторону. Нелюбин пружинисто вскочил с нар и, оттолкнув локтем стоявшего слева уголовника, впечатал кулак в челюсть второго. Но следующего удара нанести не сумел: некто, прятавшийся за спинами, с животным рычанием бросился ему в ноги, и Олег, неожиданно для себя потеряв равновесие, тяжело и неуклюже свалился на пол.

И тут же на Нелюбина посыпался град ударов.

Треск, глухое гудение в голове, беспорядочные пинки ногами, и уже не остается сил отвечать. После удара ногой в затылок перед глазами поплыли огромные-огромные фиолетовые круги, Олег попытался подняться, он даже встал на четвереньки, но тут же получил слепящий удар по почкам. Еще один удар  —  в переносицу. Еще один  —  в солнечное сплетение. Еще один  —  в промежность...

Ни Лесцов, ни другие сокамерники, принимавшие участие в убийстве, наверняка не сразу заметили, что они бьют уже мертвое тело. Коротко стриженная голова безжизненно моталась в темно-красной лужице, переломанные руки нелепо подворачивались под туловище, а спортивный костюм почти весь пропитался кровью.

А его продолжали бить.

Наконец, спустя минут двадцать, Лесцов сделал знак прекратить избиение. Наклонился, брезгливо отвернул веко, пощупал пульс.

 —  Кажись, сдох,  —  резюмировал он и, нехорошо хмыкнув, добавил:  —  Как говорится, собаке  —  собачья смерть... Братва, давайте его на ту шконку перетащим. Шнырей разбудите, пусть кровь затрут. А насчет ментов не менжуйтесь  —  я грузняк на себя взваливаю. Как и договорились.


* * *

17 января 1997 года, в 10.52, во время планового обхода режимного корпуса № 1 дежурный наряд режимной части остановился у двери камеры № 115 первого корпуса. Во время осмотра в камере был обнаружен обезображенный до неузнаваемости труп подследственного Нелюбина О. Н., 1965 г. р., уроженца г. Кургана, обвиняемого по статье 209 («Бандитизм»).

В тот же день по факту убийства было возбуждено уголовное дело. Тщательный обыск в камере ничего не дал. Судебно-медицинская экспертиза установила, что смерть Нелюбина О. Н. наступила вследствие множества черепно-мозговых травм. Были допрошены все семьдесят пять человек, находившихся в тот момент в камере. Большинство арестантов ушло в глухой отказ  —  мол, ничего не видели, ничего не знаем. Вроде бы после отбоя была какая-то потасовка, но больно уж спать хотелось, чтобы отвлекаться на такие мелочи.

Правда, подследственный Лесцов В.А., обвиняемый по статье 105 («Умышленное убийство при отягащающих обстоятельствах»), охотно признался, что именно он убил Нелюбина. Мол  —  понимаешь, гражданин начальник, эта гнида себя слишком крутым посчитала, традиций и законов наших не признавала, да еще какие-то свои права начала качать. Да и не хотелось его валить, просто думали проучить, да только случайность вышла: я ему кулаком в челюсть приложился, а он своей поганой переносицей о перегородку шконок ударился и враз отрубился. Так что давайте возбуждайте уголовное дело, как и положено. На мне и так два трупа, все равно «вышак» светит с автоматической заменой на пожизненное заключение. Одной «мокрухой» больше, одной меньше...

В тот же день, 17 января 1997 года, по удивительному совпадению, в санчасти «Матросски» скоропостижно скончался еще один лидер курганской группировки, Павел Зелянин. По утверждению врачей, Зелянин умер от сердечного приступа. Даже беглый просмотр медицинской карточки подследственного свидетельствовал, что покойный никогда не жаловался на сердце.

После обязательного анатомирования тела были переданы родственникам покойных. Труп Нелюбина, помещенный в цинковый гроб, отбыл в родной Курган, где авторитета и похоронили на лучшем городском кладбище. Тело Зелянина для последующих похорон перевезли в Архангельск.

Рядовые исполнители, так называемые «пехотинцы», не подозревавшие о том, кто же способствовал стремительному взлету и столь же стремительному краху курганской оргпреступной группировки, получили от пяти до пятнадцати лет лишения свободы  —  преимущественно по 209-й и 105-й статьям Уголовного кодекса. По утверждению очевидцев, из братвы, недавно освободившихся из тех ИТУ, где до сих пор тянут свои сроки курганские, «новым русским бандитам» приходится там очень несладко.

А «компетентные органы» с чувством глубокого удовлетворения отрапортовали о разгроме самой беспредельной и кровавой оргпреступной группировки в истории столичного региона.

И столичная братва, и муровцы, и руоповцы, и работники прокуратуры единодушны во мнении: еще ни одна бандитская бригада не наводила в Москве такого ужаса, как курганская.

Однако никто до сих пор не может вразумительно объяснить: почему обыкновенные провинциальные отморозки так быстро превратились в Москве в «королей беспредела»? Почему эту группировку так долго терпели в столице? И, наконец, главное: почему и Солоник, и Зелянин, и Нелюбин так и не дожили до суда?

Вряд ли эти вопросы когда-нибудь обретут ответы. Ведь те люди, которые с 1993 года незримо стояли за спинами курганцев, сперва возвысив их на криминальном олимпе, а затем безжалостно низвергнув в недра столичных СИЗО, тоже знали нехитрый закон: жертвы требуют искусства...

Рекс

 

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА,ИЗ № 77/2. СПЕЦКОРПУС

«РЕКС»

Нечестивый берет подарок из пазухи,
чтобы извратить пути правосудия.
Ветхий Завет

 1. Получение должностным лицом лично или через посредника взятки в виде денег, ценных бумаг, иного имущества или выгод имущественного характера за действия (бездействие) в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, если такие действия (бездействие) входят в служебные полномочия должностного лица либо оно в силу должностного положения может способствовать таким действиям (бездействию), а равно за общее покровительство или попустительство по службе  —  наказываются штрафом в размере от семисот до одной тысячи минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от семи месяцев до одного года либо лишением свободы на срок до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

2. Получение должностным лицом взятки за незаконные действия (бездействие)  —  наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

3. Деяния, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи, совершенные лицом, занимающим государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, а равно главой органа местного самоуправления,  —  наказываются лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

4. Деяния, предусмотренные частями первой, второй или третьей настоящей статьи, если они совершены:

а) группой лиц по предварительному сговору или организованной группой;

б) неоднократно;

в) с вымогательством взятки;

г) в крупном размере,  —  наказываются лишением свободы на срок от семи до двенадцати лет с конфискацией имущества или без таковой.

Статья 290 УГОЛОВНОГО КОДЕКСАРОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Это общежитие столичного педагогического вуза ничем не отличается от таких же общаг: бетонная девятиэтажная коробка, унылые длинные коридоры с обшарпанными дверями в жилые комнаты, чад горелого масла с общих кухонь, вечерняя очередь к междугородным телефонам-автоматам на первом этаже...

У входа-выхода, как и положено, есть вахта  —  канцелярский письменный стол, обвешанный классическими табличками «Предъявите пропуск в развернутом виде» и «Вход в общежитие после 24.00 строго воспрещен». На вахте сидит вахтер. Вообще-то вахтеров двое. Один  —  невыразительный мужичок лет двадцати пяти, со стертым, словно на старой монете, лицом и повадками лимитчика, дежурит по четным дням. По нечетным за канцелярский столом хозяйствует невысокий пожилой мужчина с грубыми чертами лица, нежно-розовыми залысинами, просвечивающимися сквозь коротко подстриженные волосы, с мозаикой орденских планок на кургузом пиджачке. Невыразительный откликается на имя Андрей. Пожилого же все  —  и за глаза тоже  —  называют исключительно по имени-отчеству: Иван Алексеевич. Орденские колодки, военная выправка, строгий взгляд из-под старомодных очков с отломанной дужкой  —  все это внушает постояльцам и гостям общежития невольное уважение.

За кабинками междугородных телефонов-автоматов есть комната отдыха для вахтеров, где, кроме обязательного телефона, стоит и кушетка с серым казенным одеялом. Но никто из жителей общежития никогда не видел, чтобы Иван Алексеевич оставлял свой боевой пост, вахту, и шел отдыхать. Старый вахтер бодрствует даже ночью. Никто вообще не видел его спящим. Может показаться, что не спит он и дома. И очень похоже, что дома у него вовсе нет  —  такому человеку, как Иван Алексеевич, пристало жить где-нибудь в казарме, где вместо списка жильцов в подъезде висит Устав караульной службы, а вместо вешалки в прихожей  —  ружейная пирамида.

С постояльцами общежития Иван Алексеевич сух, вежлив и официален. Старый вахтер открывает наружную дверь в шесть утра, закрывая ее ровно в полночь. А дальше, стучи не стучи  —  не пустит. Словно начальник вахты в ИТУ: выпускает по утрам зэков на промзону, чтобы вечером, пересчитав, запустить обратно в бараки.

Впрочем, постояльцы по-своему уважают старика-вахтера. Секрет уважения прост: в любое время суток на вахте можно купить любое спиртное и любые сигареты, а при случае  —  и закуску. Правда, за двойную цену. А куда еще студенту податься, особенно в день стипендии, когда душа горит и водки просит? Ближайший магазин далеко, да и работает только до полуночи...

Иван Алексеевич почти никому не доверяет. Лишь напарник Андрей пользуется очевидной симпатией пожилого  —  видимо, потому, что связывает их общий водочный бизнес.

И только напарнику известно: и кем был Иван Алексеевич до своего вахтерства в студенческом общежитии, и почему ушел со службы раньше положенного, и многое-многое другое...


* * *

Зима, поздняя ночь, вьюга за окном. Общежитие почти уснуло  —  лишь слышно, как где-то на третьем этаже истошно вопит магнитофон, да за входной дверью, над крыльцом, с противным металлическим скрежетом раскачивается лампочка под ржавым жестяным конусом.

В каморке за телефонными кабинами сидят двое: Иван Алексеевич и Андрей. Вахта сменяется в восемь утра, но пожилой попросил молодого прийти еще с вечера, чтобы поменяться не в восемь, а в пять. Мол  —  опять в Питер надо съездить, а поезд в половине седьмого утра... Не опоздать бы. Молодой напарник никогда не отказывает пожилому коллеге. Он вообще относится к Ивану Алексеевичу с показным уважением  —  точно почтительный сын, видящий себя главным наследником. К тому же общение со стариком явно доставляет Андрею удовольствие. Так почему бы не посидеть ночь в каморке, не попить чайку, не послушать рассказы бывалого человека?

 —  Я ведь половину жизни делу государственной важности отдал,  —  начинает старый вахтер, помешивая ложечкой дымящийся чай  —  как и многие люди его возраста, Иван Алексеевич пьет только из граненого стакана с подстаканником.  —  Преступников по тюрьмам охранял, убийц, воров и бандитов разных. Служба наша почему-то всегда позорной считалась, контролерами да охранниками нас редко когда называли, все больше «вертухаями», «пупкарями» и «рексами». А по мне, в слове «рекс» ничего зазорного нет. «Рекс»  —  это вроде сторожевой собаки, умной и преданной хозяину. Да и что в нашей службе позорного может быть? Кому тюрьма, а кому режимный объект. Кому мент поганый, а кому страж правопорядка. Кому вертухай, а кому верный солдат Отечества...

Сухие прокуренные пальцы тянутся к полусмятой пачке «Беломора», щелкает зажигалка, и рассказчик, на секунду окутавшись едким сизоватым дымом, продолжает повествование. Речь его размеренна и спокойна, как у человека, наперед знающего, что его никогда не перебьют:

 —  Последние семь лет я в Бутырской тюрьме прослужил. И не в обычных корпусах, а на так называемом «спецу»,  —  в голосе бывшего «рекса» звучит нескрываемая гордость за тяжелую и опасную службу в недавнем прошлом.  —  В Бутырке, а это мало кто знает, кроме общих камер, есть целых два «спеца», большой и малый. Обычный контингент, все эти мелкие жулики, крадуны да хулиганы, на «спец» редко попадают. На «спецу» обычно держат серьезную публику  —  воров в законе, всех этих авторитетов, которые по Москве на «Мерседесах» раскатывают и бандами руководят, да прочих «новых русских». Я-то на них насмотрелся... Ведешь, бывало, такого на допрос или к адвокату, зная, что у него на воле банда осталась, с автоматами, пулеметами, чуть ли не танками, а сам думаешь: взглянешь не так, скажешь не то, он и не сдержится... И пошло-поехало. Вот и думай, кто кого ведет: ты его или он тебя. Да и случалось у нас всякое... Знаешь, как в восемьдесят восьмом на бутырском «спецу» бунт начался? Наши ребята одного «черного», Резо его звали, прошмонали, а недозволенные вещи, как и положено, конфисковали. Тот  —  в амбицию, его  —  в карцер. Прессанули, конечно... А Резо тот, как потом оказалось, вором в законе был, у зэков вроде бы как за главного. Ну, как студенческий староста в нашем общежитии. Начались беспорядки. Это у блатных «разморозкой» называется. Пришлось омоновцев вызывать. Ох и дали же они этим засранцам!

Иван Алексеевич глубоко затягивается, стряхивает пепел в майонезную баночку, которая в каморке используется вместо пепельницы, и от едкого дыма стариковские глаза  —  незабудковые, выцветшие, с красными прожилками кровеносных сосудов,  —  немного увлажняются. Воспоминания безвозвратно ушедшего прошлого переполняют душу отставного охранника. Как плохой актер, искренне преданный сцене, он усматривает в своей роли «причастного к делу государственной важности» несуществующий смысл. И так тянет на прочувствованный монолог, так хочется поделиться с благодарным слушателем воспоминаниями!

 —  А вообще, конечно, работать на «спецу» всегда считалось лучше, чем в обычных корпусах,  —  роняет он наконец.

 —  Почему, Иван Алексеевич?  —  осторожно вставляет слушатель.  —  Ведь вы сами только что сказали, что там в основном бандиты да убийцы сидят.

 —  Публика там побогаче...  —  узкие фиолетовые полоски губ старика собираются в прямую линию.  —  У кого денег больше  —  у обыкновенного работяги или у этого... «нового русского»? Представь: фирмач какой-нибудь в тюрьму первоходом заехал, еще не обвыкся, и все ему в диковинку. На свободе-то, небось, каждый день в «Метрополе» красную икру столовыми ложками жрал, а тут  —  баланда из рыбных консервов да холодная перловая каша. Такого с непривычки больше ложки не съешь. Передачи продуктовые раньше строго по норме были, да и не у всех брали. Чуть перевес  —  сразу заворачивают. Да и пока арестант ту «дачку» получит  —  кушать-то хочется. А главное  —  сигареты, чай и водку просили. До девяносто первого года наши ребята на дорогих сигаретах хорошие деньги делали. Большие, чем на водке и чае.

 —  Почему на сигаретах?

 —  По тем временам в «дачках» можно было только «Приму» да «Астру» передавать. Считалось, что сигаретным фильтром можно вены себе перерезать,  —  снисходит вахтер.  —  Вот, смотри...

Рассказчик выбирает из майонезной баночки чей-то засохший окурок и, обсыпая брюки пеплом, отламывает фильтр. Щелкает зажигалка, фильтр горит смрадным синим пламенем, медленно плавится, и Алексей Иванович с неожиданной ловкостью бросает пузырящееся месиво себе под ноги, притаптывая его ботинком.

 —  Видишь, что получилось?  —  старческая рука кладет остывшую оплавившуюся массу с острой режущей кромкой на стол.  —  Почти что лезвие. Потому и не разрешали. А «Приму» с «Астрой» не все курить могли. Вот и согласны были последнее отдать...  —  Бывший «рекс» ненадолго замолкает и, пожевав губами, продолжает доверительно:  —  Такса у нас была: все  —  в четверную цену. Конечно, деньги нам тоже часто давали, но не все деньги умели в камеру через шмон проносить! Вещи хорошие предлагали, часы там, украшения золотые, у кого при шмоне не отмели. Лучше всего зимой было: «бобры», то есть богатые зэки, ондатровую шапку на шесть пачек чая меняли, новая дубленка за несколько блоков сигарет и пару бутылок водки могла уйти! Все это потом через комиссионки сдавалось  —  квитанции не на себя, конечно, оформляли, а на родственников. Само собой, делиться приходилось со многими: как ты дубленку из тюремного блока на волю пронесешь? И делились... Но все равно было выгодно  —  наши ребята за полгода новые «Жигули» себе покупали.

 —  А не боитесь мне такое рассказывать, Иван Алексеевич?  —  с легким укором осведомляется собеседник.

 —  А чего мне бояться? И никакого секрета особого я тебе не рассказал. Все это и так знают. Всегда, в любой тюрьме охранники брали, берут и будут брать... И бороться с этим бесполезно  —  мы-то тоже начальству немалые деньги отстегивали. А те тоже со своим начальством делились. Я-то знаю, что говорю...

 

ИЗ СПРАВКИ-МЕМОРАНДУМА МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ:

В учреждениях Главного управления исполнения наказаний ежегодно фиксируется в среднем до 4000 — 4500 внеслужебных, несанкционированных контактов персонала СИЗО, ИТУ и заключенных. Более 25 процентов сотрудников увольняется, не проработав и года...

 

За окном холодно, вьюжно, и сквозь обледеневшее стекло видно, как ветер кружит сухой снег под фонарем. Изредка по пустынной улице проносятся машины, унося за собой морковно-красные фонари габаритов. Магнитофон на третьем этаже наконец стих. Половина третьего  —  видимо, студенты, отгуляв положенное, уснули.

Иван Алексеевич неторопливо подливает в граненый стакан остывшей заварки и, отхлебнув, вновь закуривает «беломорину».

 —  Иногда, конечно, начинался мертвый сезон, когда ни копейки не брали. Видели, что опасно. Потому что среди наших «рексов» стукачей немало случалось  —  сами не брали и другим не давали. Начальству-то тоже надо было коррупцию в своих рядах разоблачать. А то неправдоподобно получалось: бутырский «спец», хлебное место и  —  ни единого взяточника. Но мы стукачей быстро вычисляли и выживали потихоньку. А вообще, я лишь два случая помню, когда на наших круто наехали. Оба раза в девяносто четвертом. В ноябре на «спецу» тепло на несколько недель отключили, а грузинские воры, которые у нас сидели, в отместку очередную «разморозку» устроили.

 —  А как?

 —  Да просто! Разослали всем свои письма, это у них «малявы» называется, чтобы арестанты козлов-баландеров гнали в шею, а «дачки» с воли совсем не брали. Прикидываю, что потом на Краснопресненской пересылке сделали с теми, кто отказался воров поддержать. Представляешь, Андрюха, больше четырех тысяч зэков в одно утро от пайки отказалось. Мол, объявляем массовую голодовку, пока нам нормальные условия не создадут. По тем временам такое только на Западе было. Приехала комиссия, как водится, нашла недостатки, устроила вздрючку... Ну, несколько человек выгнали. Это  —  второй раз. А первый раз куда хуже было. Ты о таком «Банкете в Бутырке» никогда не слыхал?

 —  Не-ет,  —  непонятливо тянет напарник, внутренне удивляясь редкой несовместимости понятий «Бутырка» и «банкет».

 —  Ну-у-у...  —  тянет Иван Алексеевич.  —  Что ты, такой скандал получился. У нас потом в течение года половину штата сменили. Кого  —  якобы по собственному желанию, кого на пенсию досрочно, как меня... Двоих под суд отдали. А история известная, потом все газеты о ней писали. Кагэбэшный спецназ Бутырку штурмом брал. Неужели не слышал?

 

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ ИНФОРМАЦИИ МОСКОВСКОГО РУОПА:

Источник сообщает, что 20 мая в 23.00 группа преступных авторитетов соберется у здания СИЗО № 2 ГУВД г. Москвы и попытается незаконно проникнуть в тюрьму. Цель визита  —  навестить некоторых подследственных и передать им продукты, спиртные напитки и наркотики. Возглавит группу вор в законе по кличке Сибиряк, который имеет предварительную договоренность с администрацией СИЗО № 2. Предполагаемое количество участников встречи  —  30 — 40 человек.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С В.А., В НЕДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ  —  ОДНИМ ИЗ КРИМИНАЛЬНЫХ АВТОРИТЕТОВ МОСКВЫ, НЫНЕ  —  ПРЕУСПЕВАЮЩИМ БИЗНЕСМЕНОМ
 (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

Ну что значит как узнали... В РУОПе ведь тоже не дураки сидят. И агентура у них будь здоров, и прослушка телефонная, и «наружка»... Правда, когда всех повязали, Ленчик Завадский, царство ему небесное, говорил, что это Мансур, Сергей Мансуров, стуканул. Правда, непонятно, зачем Мансуру стучать понадобилось. В газетах потом писали, что якобы РУБОП внедрил в бригаду торговцев «дурью» каких-то сексотов, а у тех торговцев братва наркоту для пацанов, что в Бутырку залетели, брала. (...) А я думаю, что тут все проще. Сибиряк, когда поездку на «спец» в Бутырку планировал, особо ни от кого своих планов и не скрывал. Хороший человек был, да слишком открытый, слишком доверчивый... А среди тех, кому он рассказывал, запросто мог и стукач оказаться. Да и мобильник Сергея (СИБИРЯКА.  —  Авт.) наверняка пасли, слушали по полной программе. Так что вариантов много...

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

 —  Короче, сидел когда-то у нас на «спецу» вор Сибиряк. Я его как теперь помню. Сам на допросы водил. Здоровый такой бугай, важный, плечи  —  что двое моих. Вора этого в Бутырке и теперь добрым словом поминают. Потому что любили его все, и «хозяин» тюрьмы, товарищ Орешкин, бывший музыкант, кстати говоря, и мы, «рексы». Честный такой, открытый, а главное, не жадный: если кого-нибудь из своих подогреть хотел, никогда на деньги не скупился. Уже потом выяснилось, что он не только зэков подогревал, но и наших «рексов» тоже. Короче, закорешился этот Сибиряк с двумя нашими контролерами: Игорем Савкиным и Колей Ерохиным. Они его на допросы к следакам да к адвокату чаще других и водили... И никогда вещи его не трогали. Попробуй обшмонать вора в законе... Знаешь, чем такое закончиться может? Не знаешь? То-то.

 

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ПОДСЛЕДСТВЕННОГО, БЫВШЕГО КОНТРОЛЕРА СИЗО № 2
 НИКОЛАЯ ЕРОХИНА:

Когда Липчанского вывозили на суд, контролеры его не обыскивали, так как он был «авторитетом» преступного мира...

 

 —  ...потом Сибиряка этого на волю отпустили, а дружки его на «спецу» сидеть остались. Он и с воли связь с ними поддерживал  —  друзьям да подельникам сигареты, чай, продукты и водку передавал. Был там еще такой грузин, Шакро его звали... Тоже вор в законе. Представляешь, Андрей,  —  лицо забыл, фамилию тоже забыл, а вот глаза его до сих пор забыть не могу. Бывало, посмотрит  —  жить не хочется, словно бетонной плитой придавит,  —  Иван Алексеевич тяжело вздыхает и, потушив папиросу, продолжает печально:  —  Не знаю  —  то ли у Сибиряка к этому Шакро какие-то неотложные вопросы имелись, то ли просто по другу соскучился, но только решил он на бутырский «спец» нелегально наведаться. Меня-то в той смене не было, я вообще на больничном был, и как все произошло, лишь попозже узнал.

 

ХРОНИКА ОПЕРАЦИИ «БАНКЕТ», РАЗРАБОТАННОЙ И ОСУЩЕСТВЛЕННОЙ СОВМЕСТНЫМИ СИЛАМИ РЕГИОНАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ, ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ И СЛЕДСТВЕННЫМ КОМИТЕТОМ МВД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ:

16.04.94. В РУОП поступила информация о готовящемся проникновении в СИЗО № 48/2 ГУВД г. Москвы большой группы криминальных авторитетов.

18.04.94. После проверки информации через агентурные источники, а также посредством технических средств руководство РУОПа поставило в известность о планирующейся акции СК МВД и ФСК.

Вопрос поставлен на контроль директора ФСК и министра внутренних дел.

Московский городской суд санкционировал прослушивание телефонных переговоров гр. С. Липчанского и его близкого окружения.

21.04.94. Совместными силами РУОПа, ФСК и СК МВД создан оперативный штаб, расположенный в приемной начальника следственного управления г. Москвы (окна кабинета выходят на Бутырскую тюрьму).

Начата разработка операции под кодовым названием «Банкет». После детальной проработки нескольких вариантов проведения операции решено остановиться на силовом решении.

29.04.94. Окончательно выработана тактика операции.

Открытая атака СИЗО № 2 силами спецназа исключена, так как она спровоцирует ответную стрельбу охраны, расположенной на вышках и в карауле. Охрана имеет предписание открывать огонь на поражение при любой попытке несанкционированного проникновения на территорию режимного объекта. Исключаются и предварительные переговоры с администрацией следственного изолятора  —  это обрекает операцию на провал.

Принятый комплекс оперативных действий:

 —  сведение к минимуму лиц, знающих о предстоящей операции;

 —  категорический запрет на любой контакт с администрацией СИЗО № 2 для лиц, информированных о предстоящей операции;

 —  активизация агентуры силовых ведомств в криминальной среде;

 —  скрытый контроль за администрацией СИЗО № 2, с привлечением технических средств и службы наружного наблюдения;

 —  скрытый контроль за лидерами криминальных структур, указанных в агентурном сообщении в качестве участников предстоящего несанкционированного проникновения на территорию СИЗО № 2  —  привлечение для участия в силовой акции оперативно-боевого подразделения «А» и сил Специального отряда быстрого реагирования  —  определение спецсредств для оперативно-боевых подразделений: световые и шумовые раздражители, нервно-паралитический газ, электрошокеры  —  детальный анализ режима охраны, а также архитектурных особенностей следственного изолятора и прилегающих строений по ул. Новослободской и Лесной;

 —  возможное задействование плана «Перехват» на случай попытки участников несанкционированного проникновения скрыться;

20.05.94.

 —  С 13.00 за корпусами СИЗО № 2 установлено наружное наблюдение. Проводится прослушивание служебных кабинетов администрации. Ничего подозрительного не зафиксировано.

 —  К 20.00 ударные группы, составленные из бойцов «Альфы», рассредоточены вокруг следственного изолятора.

 —  В 22.40 у главного входа в СИЗО № 2 зафиксировано появление подозрительных лиц.

 —  В 22.45 у главного входа в СИЗО № 2 появились автомобили: «Линкольн», «Мерседес», джип «Чероки», «Мазда», «Форд», «БМВ», «Ниссан». Служба радиоперехвата подтверждает намерение преступных авторитетов несанкционированно проникнуть на территорию режимного объекта.

 —  В 22.55 группа из двеннадцати человек направилась к воротам режимного объекта.

21.05.94.

 —  В 00.40 отдан приказ о штурме СИЗО № 2.

Бойцы оперативно-боевого подразделения «А» и СОБРа оцепляют автомобили, стоящие у главного входа в следственный изолятор. Все 22 человека уложены на землю.

 —  В 00.45 шесть человек из состава ударной группы, используя спецсредства, врываются на территорию СИЗО № 2.

 —  К 01.10 охрана режимного объекта полностью обезврежена.

 —  К 3.30 операция «Банкет» полностью завершена. В ходе силовой акции зажержано 34 человека, 7 из которых оставлены в Бутырской тюрьме.

Среди задержанных  —  вор в законе Сибиряк, коммерческий директор фирмы «Солли» Г. Шаповалов, коммерческий агент МП «Момент» Г. Авилов, коммерческий агент МП «Аякс» М. Леднев.

При обыске у С. Липчанского обнаружен пистолет Токарева и три патрона, у Г. Шаповалова  —  самодельный револьвер и три патрона, у Г. Авилова  —  браунинг, у М. Леднева  —  65,8 г соломки опийного мака. По оперативным данным РУОПа, Г. Шаповалов, Г. Авилов и М. Леднев относятся к солнцевской преступной группировке.

Среди изъятого  —  радиостанции, настроенные на милицейскую волну, два мобильных телефона, продукты, медикаменты, дезинфицирующие средства и спиртное.

Также задержаны и взяты под стражу: дежурный помощник начальника СИЗО № 2 Н. Заболоцкий, его заместитель Р. Бондарский, дежурные контролеры И. Савкин и Н. Ерохин.

 

Иван Алексеевич долго и горестно молчит  —  видимо, те печально известные события до сих пор не дают ему покоя. В бывшем охраннике борются два чувства. С одной стороны  —  обида, что после «Банкета в Бутырке» он, в числе многих других, вынужден был уволиться с хлебного места. А с другой  —  благодарность судьбе, что в ту злосчастную ночь с двадцатого на двадцать первое мая его не было на дежурстве. А ведь он, старый и заслуженный человек, вполне мог оказаться на месте кого-нибудь из осужденных коллег.

Чай в граненом стакане, остывая, подергивается асфальтовой патиной, и бывший охранник, а ныне вахтер студенческого общежития, цедит холодный напиток по инерции, не ощущая вкуса.

 —  Сергей этот, Сибиряк, вроде бы человек неплохой был, но посуди сам  —  кому он своим визитом лучше сделал?  —  наконец подает голос отставной «рекс».  —  Обидней всего, что из-за этого «банкета» все наши ребята так или иначе пострадали. Да и не только мы  —  арестанты в первую очередь. Проверками нас замучили, контролем... В каждом, с кем только встречался, стукача подозревал! Тени собственной боялись, по ночам бессонницей мучились. Первые три месяца после того штурма вообще ничего с зэков не брали, что бы те ни сулили. Следственное управление нас крутило, РУОП, «контора»... Новых контролеров набрали, а мы их не знаем  —  что за народ? Может, специально стукачей подобрали, чтобы нас выпасать. Может, это гэбисты переодетые... На них не написано!

Итог «дня открытых дверей» таков. Приятели Липчанского Авилов и Шаповалов получили за хранение оружия два года лишения свободы условно с испытательным сроком три года. Их товарищ Леднев за хранение наркотиков отделался годом исправительных работ и сразу же был амнистирован. Помощник начальника Бутырки Заболоцкий был удостоен за халатность года исправработ и одновременной амнистии со снятием судимости. А его заместитель Бондарский и вовсе оправдан: он в ту злополучную ночь трудился на так называемом сборном отделении СИЗО и не обязан был следить за преступными контролерами.

 

И лишь контролеры Савкин и Ерохин, обвиненные в превышении власти и признавшие свою вину, приговорены к реальным срокам наказания  —  к году лишения свободы каждый. Но они уже отсидели свой год под следствием, и потому суд даровал им свободу. Как лица судимые, работать в тюрьме они уже никогда не будут.

Милиционеры мечтали превратить дело бутырских тюремщиков и их гостей в образцово-показательный судебный процесс. Этого же хотел и начальник СИЗО Александр Волков. Но главные действующие лица отделались, можно сказать, легким испугом. Да новый Уголовный кодекс и не предусматривает для них строгого наказания...

 «Коммерсант-Дейли», 20.10.1996 г.

 

Иван Алексеевич тяжело поднимается из-за стола, подходит к окну, одергивает занавесочку и невидящим взглядом смотрит на пустынную ночную улицу.

 —  Да и журналисты эти, щелкоперы гребаные, года полтора на каждом углу трубили: коррупция, взятки... Мол  —  за деньги в тюрьме все можно купить... Ну и хорошо, что можно. Хуже было бы, если бы нельзя. Кому плохо станет, если я зэку пачку чая, спичечный коробок анаши или бутылку водки продам? Они там в камере чифиря себе заварят, водки выпьют, папиросу с анашой по кругу пустят  —  глядишь, и мозги от долгого сидения за решеткой не закипят. И мысли дурные в голову не полезут: бунтовать, вены себе резать да голодовки устраивать. Да и нам хорошо, потому что выгодно... И все довольны. Как и эти лоботрясы-студенты, которые у нас с тобой водку по ночам покупают. Думаешь, зарплата у охранников высокая? Или льготы какие-нибудь особенные предусмотрены?

 

ИЗ СПРАВКИ-МЕМОРАНДУМА МВД:

Работа контролера в следственных изоляторах входит в десятку самых опасных для жизни. По оплачиваемости сотрудники следственных изоляторов и ИТУ  —  на одном из последних мест в системе МВД.

 

На выцветшие, прозрачно-голубые стариковские глаза вновь наворачиваются слезы. Иван Алексеевич неторопливо достает из пиджачного кармана скомканный клетчатый платок, разворачивает его и, утерев глаза, долго и обильно сморкается. Слушатель сочувственно смотрит на рассказчика и, понимая, что монолог этот затронул самое больное место бывшего вертухая, не задает никаких вопросов.

Иван Алексеевич прячет платок в карман и, с шумом отодвигая стул, усаживается на прежнее место.

 —  Теперь от старых кадров в Бутырке почти никого не осталось. Прежних контролеров потихоньку убрали, новых поставили: думали, молодые брать не будут. Ага, не будут! Куда больше нашего дерут! Да беспредельничают, чего у наших никогда не случалось. Видят, что арестант, который не сегодня-завтра на суд да на пересылку идет, не в авторитете... Ну, в смысле  —  не бандит и не вор. Возьмут у него деньги, а потом еще и кинут. Мол  —  какие деньги? Мы их у тебя при шмоне отмели, как по закону и положено. При нас такого не было... Вон, знаю я одного опера-старлея: пять лет на Бутырке проработал, потом уволился... И что ты думаешь? Уже несколько бензоколонок держит! За какое лавэ, спрашивается?!

 —  С деньгами везде хорошо!  —  глубокомысленно заключает напарник.

 —  Без денег плохо...  —  в тон ему кивает Иван Алексеевич.  —  Вон недавно знакомого встретил, на «Матросске» теперь... Знаешь, что там для всех этих бандитов, убийц и прочих «новых русских» придумали? Не знаешь? «Камеры страховой медицины»... Тьфу! Какая-то фирма выкупила «хаты», сделала в них евроремонт... Холодильник, телевизоры спутниковые, микроволновки, душевые. Все удовольствие  —  пятьсот рубчиков в сутки. Спрашивается  —  простой работяга, который за драку суда ждет, может себе такое позволить? А эти, кровопийцы и бизнесмены,  —  могут. Наворуют денег, а потом прохлаждаются с комфортом. И контролеры с них ни копейки не имеют, потому что все, как ты понимаешь, на законном основании, через кассу. А вообще, сам посуди  —  куда без нас деться?  —  с неожиданным надрывом вопрошает говорящий.  —  «Рексам» безработица не грозит, мы везде, всегда будем нужны: коммунистам, националистам, демократам, либералам... Бандиты, воры и убийцы были, есть и будут во все времена. А значит, во все времена будут и тюрьмы. А какая же тюрьма без охраны?! А вообще, если вдуматься  —  чем мы от арестантов отличаемся? Что они, что мы  —  за решетками, в вони этой тюремной. Только зэков после суда на пересылку, на этап и на зону. Срок отмотают или амнистии дождутся  —  и все, вольный человек. А нам по этим коридорам да по лестницам до пенсии топать... Так-то.

 

ИЗ СПРАВКИ-МЕМОРАНДУМА МВД:

За время работы контролер следственного изолятора в среднем проходит по коридорам от 5 до 9 км.

 

Напарник Ивана Алексеевича выразительно смотрит на часы  —  без четверти пять.

Старик перехватывает его взгляд.

 —  Ну все, пошел я. Домой заходить не буду, на вокзал пора. Спасибо, Андрюшенька, что подменить согласился.

Андрей снимает со стенда ключ с биркой номера, идет к выходу. Спустя минуту хлопает дверь, в вестибюль врывается морозный воздух, сквозняк пузырит занавески, шуршит листками приказов на доске объявлений.

Бывший охранник неторопливо одевается, долго не попадая в рукава пальто. Натягивает дешевые нитяные перчатки, поправляет кроличью шапку и, достав из-под стола чемоданчик, направляется к выходу. Андрей предупредительно открывает дверь и, проведя старика на порог, осторожно, словно боясь отказа, спрашивает:

 —  Иван Алексеевич, а можно у вас об одной вещи узнать?

 —  Чего ж нельзя? Спрашивай,  —  поправляя кашне, разрешает тот.

 —  А почему вы так часто в Питер ездите?

Лицо отставного «рекса» мгновенно тускнеет.

 —  Скажу я тебе. Другому не сказал бы, а тебе скажу. Только между нами  —  ладно? Сын у меня там, в Питере. Колькой зовут. На тебя чем-то похож.

 —  Работает?  —  уточняет Андрей, немного польщенный сравнением.

 —  Да какое там!  —  вздыхает Иван Алексеевич.  —  Сидит он. В «Крестах» он, есть там такая тюрьма. По дурости своей и попал, но мне от этого не легче. На свадьбе у родственницы по пьяному делу в драку полез, саданул какого-то гостя бутылкой по голове, а тот  —  брык, и помер. Вот мой Колька пятый месяц суда и ждет. Все, что у меня накоплено было, все, что за семь лет на бутырском «спецу» заработал, на поездки да на адвокатов ушло. Да и сына-то бациллой подогреть надо,  —  незаметно для себя Иван Алексеевич переходит на тюремный сленг.  —  Я-то нашего брата «рекса» хорошо знаю. Сколько стоит в хорошей камере остаться, сколько надо сунуть, чтобы нужные лекарства в камеру принесли, сколько заплатить, чтобы на «больничку» попасть... Ладно, спасибо, что подменил. Давай, до встречи...

Андрей прочувствованно кивает и, закрыв дверь, направляется в каморку. Проходя через вестибюль, он невольно оборачивается в сторону окна. Сгорбленная фигура Ивана Алексеевича рельефно выделяется на фоне голубоватых сугробов, подкрашенных неверным светом уличных фонарей. Бывший «рекс» идет тяжело, высоко поднимая ноги, чтобы не набрать в ботинки снега, и придерживает от ветра свою поношенную кроличью шапку.

Спустя минуту силуэт окончательно растворяется в фиолетовом полумраке декабрьского утра.

Апельсин

 

ТЮРЬМА МАТРОССКАЯ ТИШИНА, ИЗ № 77/1

«АПЕЛЬСИН»

Лучше простой, но работающий на себя,
нежели выдающий себя за знатного...
Ветхий Завет

 Служебный подлог, то есть внесение должностным лицом, а также государственным служащим или служащим органа местного самоуправления, не являющимся должностным лицом, в официальные документы заведомо ложных сведений, а равно внесение в указанные документы исправлений, искажающих их действительное содержание, если это деяние совершено из корыстной или иной личной заинтересованности,  —  наказываются штрафом в размере от ста до двухсот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного до двух месяцев либо обязательными работами на срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет.

Статья 292 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Отари Константинович Шенгелая  —  очень богатый человек, вор в законе. По крайней мере, он не устает повторять об этом по несколько раз в день. Когда его джип «Гранд Чероки» антрацитно-черного цвета, весь обвешанный фарами, «кенгурятниками» и лебедками останавливается на паркинге и к машине подходит служащий стоянки с предложением заплатить, Отари Константинович, состроив на лице выражение обиды и высокомерия, посылает его на три буквы. Иногда служащий стоянки впадает в амбицию, и тогда на помощь хозяину приходит его дальний родственник и телохранитель Мамука.

«Маладой вор Отарык, нэ горячыс,  —  говорит он, как бы невзначай расстегивая пиджак  —  так, чтобы охранник паркинга видел подмышечную кобуру с рукоятью престижного «зиг-зауэра»,  —  нэ видыш, пахан, этот фраэр эшчо нэ знаэт твою джып...»

Несмотря на свои двадцать девять лет, Отари Константинович действительно очень богат. Ему принадлежит несколько продуктовых супермаркетов в пределах Садового кольца, мебельный салон в районе ВДНХ, два магазина бытовой техники в Медведкове и в Сабурове и огромные оптовые склады в районе Варшавского шоссе. И все это приносит стабильный и достаточно высокий доход  —  по крайней мере, Шенгелая не жалуется на бедность.

Но все-таки больше всего на свете Отари гордится не магазинами, не навороченным джипом «Гранд Чероки» и не красавицами-любовницами, коих у него несть числа. Основной предмет гордости  —  высокое звание «вора в законе», об обладании которым Шенгелая не устает повторять, где надо и где не надо...


* * *

Биография Отари Константиновича во многом типична для людей его круга. Закончил среднюю школу в Сагареджо  —  небольшом поселке недалеко от грузинской столицы. Вскоре перебрался к дяде в Тбилиси  —  ловить в родном поселке, где безработные составляли едва ли не три четверти всего населения, было абсолютно нечего. Трудовую деятельность начал с хорошей, интеллигентной и очень уважаемой профессии  —  шашлычника в уличном кафе неподалеку от Сабутарлинского рынка. Пересортица мяса, обмен, обвес  —  эту нехитрую науку молодой человек постиг за рекордно короткое время. Вскоре шашлычник познакомился с неким Валико, лидером местной шпаны, которая специализировалась на кражах из квартир богатых армян, проживавших преимущественно в районе Авлабари. Прятал краденое, перепродавал, несколько раз навел на хаты богатых «клопов»...

Так формировался первоначальный капитал.

В начале девяностых Грузия погрузилась в пучину братоубийственной гражданской войны. Уже осенью 1992 года сторонники экс-депутата Георгия Чантурии, обосновавшись штабом в гостинице «Аджария», бесплатно раздавали всем желающим новенькие «калашниковы». Сторонники тогдашнего президента Звиада Гамсахурдиа также раздавали всем желающим бесплатные «калашниковы», но только в гостинице «Иберия». Надо было лишь явиться в один из отелей и заявить: «Хочу сражаться за свободную Грузию! Дзирс Гамсахурдиа!» (то есть «Долой Гамсахурдиа») или соответственно  —  «Дзирс Чантуриа!». Главным было не перепутать, что и в какой гостинице говорить.

Ушлый Отари побывал в обеих гостиницах, да не один, а с родней, выписанной по такому случаю из Сагареджо. «АКСы» были проданы в соседнюю Армению, и эта нехитрая коммерческая операция значительно увеличила оборотный капитал Шенгелая.

Сразу же после начала боевых действий в Абхазии бывший шашлычник попал в армию, на срочную службу. Сравнительно небольшой суммы, предложенной заботливым дядей на призывном участке, оказалось достаточно, чтобы Отари направили не за реку Ингури, в Абхазию, а в пограничные войска, в район Батуми.

Полтора года, проведенные в этом портовом городе, значительно обогатили молодого солдата. Деньги делались преимущественно на контрабанде сигарет и ширпотреба из соседней Турции; в условиях послевоенного грузинского бардака подобным образом в Аджарии не обогащался только глупый или ленивый. Вернувшись в Тбилиси в конце 1994 года, Шенгелая не без помощи дяди открыл свою первую фирму по импорту в Грузию продуктов питания. Затем  —  еще одну. Затем  —  еще...

Тогдашние перспективы коммерции в Закавказье были очень ограниченны. Предприятия не работали, народ нищал, и низкая покупательская способность населения не давала возможности развернуться. Именно потому Шенгелая принял решение перебраться в Москву  —  бывшие компаньоны дяди-шашлычника, обосновавшиеся в российской столице, сулили самые радужные перспективы, обещая помочь земляку и словом, и делом.

А за несколько месяцев до переезда в Москву в жизни Шенгелая произошло событие, во многом предопределившее его дальнейшую жизнь...

...Этого пожилого, надменного вида мужчину привел к нему в дом дядя. Гость был одет небогато, но, судя по манере держаться, а также по уважению, которое оказывал ему дядя, занимал далеко не последнее место в Тбилиси. Пока мать и сестра Отарика накрывали стол, дядя, отведя племянника на кухню, успел шепнуть: это, мол, наш дальний родственник Важа, очень влиятельный вор в законе, и потому будь с ним попочтительней.

О том, что такое вор в законе, молодой Отари, конечно же, знал. Наверное, во всей Грузии не было ни одного городка, ни одного поселка, который бы не дал миру собственного пахана...

ИЗ АНАЛИТИЧЕСКОГО МЕМОРАНДУМА КГБ СССР 1986 г. «КОМПЛЕКСНЫЕ МЕРЫ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ И ОРГАНИЗОВАННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ»

5.1. ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ И ОРГАНИЗОВАННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ В РЕСПУБЛИКАХ СОВЕТСКОГО ЗАКАВКАЗЬЯ

(...)

В республиках советского Закавказья появление первых из так называемых воров в законе зафиксировано во время Великой Отечественной войны. До начала сороковых годов профессиональная преступность в Азербайджане, Армении и Грузии количественно и качественно была развита слабей, чем в центральных регионах СССР.

В 1941 — 1942 году значительная часть криминальных элементов из Центрального и Юго-Западного регионов РСФСР, опасаясь карательных акций со стороны НКВД, а также возможной оккупации, эвакуировалась в Закавказский регион. В условиях временного ослабления борьбы с криминальными элементами, вызванной объективными причинами военного времени  —  отсутствием связи на местах с центральной картотекой, мобилизацией опытных оперативно-поисковых и следственных кадров НКВД на фронт, частичной дезорганизованностью управления, большим наплывом беженцев, а также падением жизненного уровня населения,  —  носителям криминальной идеологии долгое время удавалось внедрять уголовно-воровские традиции в сознание некоторой части морально неустойчивых граждан из числа местного населения, и прежде всего молодежи...

(...)

Уже к концу пятидесятых в Грузинской ССР была создана собственная криминогенная структура, целиком сориентированная на уголовно-воровские традиции криминалитета, традиционного для Центрального региона СССР. Так, во многих средних школах и фабрично-заводских училищах отмечалось появление устойчивых групп антисоциальной направленности, составленных из учащихся  —  со своими «паханами», общаком, «солдатами».

(...)

Правоохранительные органы Грузинской СССР (...) определили перспективные направления деятельности в борьбе с преступностью, в частности, предупреждении распространения уголовно-воровских традиций и обычаев, индивидуально-профилактической работы с их носителями. Принимаемые меры, включавшие использование средств массовой информации, привели к тому, что из 200 выявленных на территории Грузинской СССР так называемых воров в законе было осуждено за преступления 180 человек. При этом 7 человек отказались от пропаганды воровских традиций и «законов», два из них  —  официально, по грузинскому телевидению, в передаче «Обворованные воры» 27.04.1986 г.

 

...Да, Отари прекрасно понимал, что означает высокое звание вора в законе  —  впрочем, в Грузии это понимали все. Джаба Иоселиани, бывший создатель корпуса «Мхедриони», один из фактических руководителей Грузии тех времен, тоже был законником. По слухам, с влиятельными ворами якшался и бывший министр обороны Грузии, всесильный Тенгиз Китовани...

Вор Важа был сдержан и немногословен. Он действительно приходился Шенгелая дальним родственником, и потому беседа протекала тепло и непринужденно.

«А почему я о тебе раньше ничего не знал?»  —  простодушно спросил тогда Отари.

«А раньше и знать было нечего,  —  отрезал Важа и, поняв, что взял слишком круто, добавил:  —  Да сидел я, сидел, «десяточку» свою мотал...»

После первых здравиц гость по-родственному поинтересовался делами молодого человека и, узнав, что тот собирается перебраться в Москву, одобрительно кивнул: мол, тут, в Грузии, все равно никаких перспектив, почему бы не попробовать? Затем ненавязчиво спросил, куда Отари собирается вкладывать в России деньги, и, услышав, что в торговый бизнес, туманно пообещал помочь.

С того дня Важа стал бывать в доме Отари довольно часто. Мужчины засиживались за столом до рассвета, и за какой-то месяц молодой Шенгелая узнал о «ворах», «мастях», «мусорских прокладках» и прочих понятиях тяжелой жизни в неволе куда больше, чем за предшествующие двадцать семь лет. Очень кстати пришлось общение с лидером уличной шпаны Валико, по просьбе которого молодой коммерсант в бытность свою шашлычником на Сабутарло сбывал краденое. Отари уже знал верхушки «понятий», уже умел ввернуть при случае несколько десятков слов и выражений «по фене», уже научился гнуть пальцы на блатной манер, уже вовсю материл «мусоров поганых»  —  так, будто бы весь корень зла в жизни был только в них одних.

Слушая застольные беседы молодого собеседника, Важа лишь улыбался  —  хитро и чуточку надменно. Кстати, он почти не употреблял воровского жаргона  —  речь гостя была сдержанной и грамотной.

Как-то, набравшись смелости, молодой бизнесмен спросил: мол, а кто может быть вором? «Человек в авторитете, если за ним нет никаких «косяков», то есть порочащих поступков»,  —  последовал ответ.

На Кавказе «авторитет» и «деньги»  —  понятия совершенно идентичные. И потому следующий вопрос непроизвольно и сразу же завертелся на кончике языка коммерсанта  —  мол, а сколь... то есть, а что для этого надо?

Взглянув на собеседника так, будто бы видел его впервые, Важа откашлялся в кулак и сказал серьезно  —  мол, по слухам, в Москве «коронация» стоит до миллиона долларов. («Вах, вах!..»  —  обескураженно зацокал языком Отари, пораженный такой биржевой котировкой высокого звания жулика.) После непродолжительной, но многозначительной паузы многоуважаемый вор заявил, что лично он мог бы «короновать» любого авторитетного пацана («само собой  —  не мусора и не пидара») тысяч за семьдесят-восемьдесят долларов. Мол, имеет право, авторитета ему не занимать. А деньги за «коронацию» пойдут на общак, на святое дело... Если правильный, авторитетный человек помогает другим правильным и авторитетным людям  —  неужели последние не могут ввести его в свой круг?!

И вопросительно взглянул на собеседника  —  мол, что скажешь?

Тогда Шенгелая ничего не сказал. Но мысль, появившаяся во время того ночного застолья, ржавым гвоздем засела в его сознании. Несмотря на относительную молодость и чисто тбилисскую любовь к показухе, Отари был человеком неглупым и к тому же  —  очень расчетливым. И расчета этого вполне хватило, чтобы понять очевидное...

Он отправляется на чужбину.

Как повернется к нему судьба там, в чужой и далекой Москве?

На кого он сможет рассчитывать?

На себя только... Так почему бы не подстраховаться высоким званием, купив «коронацию» у родственника-пахана? Тем более что уважаемый Важа Ираклиевич вроде тоже не против.

Пальцы гнуть он, Отари, умеет не хуже любого матерого жулика. Блатному языку научен. Чем отличается «рамс» от «косяка» или «лепень» от «клифта»  —  тоже знает. А что касается суммы в семьдесят-восемьдесят тысяч долларов, так эти деньги у Шенгелая есть. Не потратит  —  все равно разойдутся, на кабаки и блядей...

Да и небольшие это деньги.

Да еще и поторговаться можно...


* * *

Воров, купивших «коронацию» за деньги или услугу, в блатном мире обычно называют «апельсинами», намекая таким образом то ли на их скороспелость, то ли на слишком яркую «масть», чуждую истинным, или, как их еще называют, «нэпманским», ворам.

В большинстве случаев «апельсины»  —  выходцы из Грузии и Армении (чуть реже  —  из Азербайджана и постсоветских республик Средней Азии). «Апельсины» из славян также встречаются, но еще реже.

 

ИЗ АНАЛИТИЧЕСКОГО МЕМОРАНДУМА КГБ СССР 1986 г. «КОМПЛЕКСНЫЕ МЕРЫ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ И ОРГАНИЗОВАННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ»

(...)

Согласно агентурным данным, в последнее время в республиках Закавказья участились случаи появления так называемых воров в законе, занявших высшее место в преступной иерархии за взнос в общекриминальную кассу, так называемый «общак». Носители уголовно-воровской идеологии в Центральном регионе России, как правило, не признают таких воров в законе, считая их «сухарями», то есть самозванцами.

По мнению аналитиков из правоохранительных органов, преимущественно «кавказский» контингент «апельсинов» определяется традиционной семейственностью, которую грузинские и армянские «крестные отцы» привнесли в преступный промысел. Клановые узы имеют для кавказского криминалитета безусловно положительный аспект: вовлекая родственников в уголовно наказуемую деятельность, глава клана меньше всего ожидает измены и предательства. К тому же, «кидая» партнера, уголовный авторитет неминуемо подставляет родственников, что, по кавказским обычаям, заслуживает самой суровой кары. Таким образом, так называемые «блатные» санкции для кавказских законников зачастую бывают излишними; все разрешимо в кругу семьи.

В этом отношении кавказский криминалитет смыкается с итальянскими «мафией», «коморрой» и японской «якудзой», отношения внутри которых также во многом построены на родственных узах.

Это вовсе не значит, что кавказские законники «коронуют» только своих. Так, например, еще в 1988 году в нижнетагильской ИТУ-17 пятидесятидвухлетний жулик Хазар (Асалан Тонаян) единолично «короновал в закон» рецидивиста Болото (Леонид Заболотский). По слухам, сам Тоноян купил воровскую корону еще в начале шестидесятых годов. «Коронация» обошлась неофиту всего в тридцать тысяч долларов, которые «крестный отец» якобы собирался вложить в общак. Однако большую часть этой суммы «пиковый» законник оставил себе...

 

ИЗ АНАЛИТИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ (ГУОПа) МВД РФ 1997 г.

За период с 1991 по 1996 год количество воров в законе увеличилось с 400 до 3000 (цифры приблизительные). Вместе с тем наблюдается резкое падение авторитета воров в криминальном мире. В среднем ежегодно коронуется 40 — 50 человек, в то время как прежде звание вора получало не более 6 — 7 человек в год.

В среднем около 25% воров в законе не имеют ни одной судимости...

Как правило, большинство «апельсинов» пренебрегают блатными «понятиями»: занимаются легальным бизнесом, лоббируют через коррумпированных политиков выгодные им законопроекты и тормозят невыгодные. Известен случай, когда считающий себя вором Самвел А-ян подал в суд на одного из руководителей МВД, который в интервью центральной газете назвал его «криминальным авторитетом». Удивительно, но А-ян выиграл процесс.

«Раскоронации» достаточно редки  —  в силу разобщенности воров теперь все реже и реже возможно собрать по этому случаю большую и авторитетную сходку. Но, например, доподлинно известно, что в конце девяностых этой малоприятной процедуре подверглись всего лишь трое: один русский и двое кавказцев...


* * *

…«Коронация» Отари Шенгелая состоялась через полторы недели после заключительной беседы с Важей и обошлась в пятьдесят штук баксов: коммерсант умел торговаться! Кроме Важи и, естественно, самого Отари, присутствовал еще один вор (как, во всяком случае, отрекомендовал его Важа), некто Армен Саркисян из Еревана. Этот законник походил скорее на рубщика мяса из Сабутарло, чем на человека, авторитетного в криминальных кругах. Важа объяснил, что один он «крестить» не имеет права  —  для «коронации» надо как минимум два законника.

Произошло все до обидного буднично: собрались с утра, поели хаш, запили водкой, а потом, как и положено, легли отдыхать до обеда. К вечеру женщины накрыли богатый стол, и гости по достоинству оценили гостеприимство хозяина. И лишь в конце застолья Важа наконец напомнил, по какому поводу мужчины сидят за столом. Мол, его родственник Отари Шенгелая  —  очень уважаемый и авторитетный человек, не запятнал себя ни одним блядским поступком, здорово подогрел братву, отстегнув на общак, и потому достоин быть вором. Кем его с сегодняшнего дня они с Арменом и объявляют.

Обыденно, точно не «коронация», а типично тбилисское застолье по поводу удачной сделки...

«А наколки воровские обязательно?»  —  терпеливо выслушав витиеватую речь Важи, спросил Отари.

«Это в России да еще на островах Полинезии любят наколки,  —  вставил Армен, пережевывая кусок шашлыка.  —  Да и не нужны они  —  для чего тебе лишние «особые приметы»? Настоящий, правильный жулик  —  и без наколок жулик. Хотя, конечно, дело твое».

Решив, что татуировки все-таки не повредят, и даже взяв у Важи телефон лучшего тбилисского кольщика, Отари на всякий случай поинтересовался  —  мол, а имеет ли он право сам «короновать»?

Важа замялся  —  видимо, он не был готов к такому вопросу. Зато нашелся Армен.

«В принципе, конечно, можешь,  —  сказал он,  —  но не теперь. Погоди немного. Понимаешь, тебя еще мало кто знает. Помнишь, как когда-то в КПСС принимали? Нужна была не просто рекомендация двух членов партии, да не простых членов, а со стажем. Так и тут...»

«Нас не забывай,  —  напомнил Важа,  —  я тебе уже говорил: тебе с твоих доходов надо отстегивать на общак... Не сейчас, потом, когда в Москве раскрутишься. А раскрутиться поможем. Кстати, русские воры при случае могут у тебя спросить  —  кто, мол, тебя «короновал»? Так ты нас с Арменом называй, нас на Москве хорошо знают...»

В российскую столицу Отари отправился уже в новом качестве  —  настоящим вором в законе. И воровскую татуировку Шенгелая все-таки сделал, не удержался: о высоком статусе в криминальном мире напоминал выколотый на правом предплечье изящный кинжал с обвитой вокруг него змеей, высоко поднявшей плоскую голову.

В Москве коммерсант развернулся довольно быстро. Помогли и земляки, и связи Важи, и собственные организаторские способности, и, конечно же, статус «вора».

Уже к концу января 1995 года в районе Садового кольца успешно заработали те самые продовольственные маркеты, которые и сделались трамплином для достижения благосостояния Отари Константиновича.

Правда, в конце марта того же года на Шенгелая аккуратно наехали пацаны из бригады известного московского беспредельщика Мансура, предложив платить за «охранные услуги». Обогащенный общением с «крестными отцами» Важей и Арменом, хозяин с присущим ему самообладанием заявил, что он  —  вор и потому на любые темы будет беседовать только с вором. Пацаны явно не поверили словам потенциального кавказского лоха, но все-таки решили благоразумно отложить разговор  —  до результатов «пробивки». Однако «пробивка» была отложена: через неделю, седьмого апреля, в собственной квартире на Петровке, 19, погиб в перестрелке с бойцами СОБРа лидер группировки Сергей Мансуров (штурм квартиры, смерть авторитета и его очередной любовницы на следующий же день транслировались по телевидению). Часть мансуровских пацанов получили долгие сроки, часть  —  пустились в бега. Отари облегченно вздохнул, но выводы для себя сделал, обзаведясь телохранителями из молодых крепких ребят, выписанных из Сагареджо; во главе охранной структуры был поставлен дальний родственник Мамука, бывший офицер-десантник. Шенгелая не жалел денег на собственную безопасность  —  росли его доходы, а прямо пропорционально им рос и риск нарваться на неприятности...

В начале 1996 года Отари Константинович решил открыть сеть небольших оптовых магазинчиков на Щукинском рынке. Он знал, что рынок «смотрелся» пятидесятишестилетним жуликом из западногрузинского городка Зугдиди Шакро Какачия, более известным как Шакро-старый. Терять прибыльное, перспективное место не хотелось, и потому Шенгелая, созвонившись с Важей, набился на встречу со старым вором.

Беседа происходила в ресторане «Райский уголок». После всех формальностей, обычно сопутствующих встречам подобного ранга, Шенгелая неосмотрительно заявил, что он-де  —  «тоже вор».

И сразу же понял, сколь непростительную ошибку совершил; после этого заявления Шакро взглянул на него так, что Отари сразу же захотелось подняться и выйти вон.

«Это ты вор?  —  почти безо всякого выражения уточнил собеседник.  —  Где сидел? Какую зону смотрел? Кто тебя крестил?»

Шенгелая уже сто раз пожалел о нечаянно вылетевшем слове, но отступать было поздно, да и некуда, поэтому он понизил голос и, попытавшись сохранить на лице подобающее выражение, ответил:

«Сидеть мне не пришлось, а крестили меня Важа Сулаквелидзе и Армен, вор ереванский».

«Про Важу Сулаквелидзе я слышал,  —  медленно выговаривая слова, произнес Какачия,  —  но дел его не знаю, может быть, он и авторитетный жиган. А вот об Армене слышу впервые. Кто может за них мазу потянуть? Где они сидели, какую зону держали?»

Отари стушевался еще больше:

«Я не знаю, где они сидели, но с ними очень считаются. У Важи теперь  —  самая фартовая «бригада» во всем Тбилиси».

«А знаешь ли ты, что настоящий жулик не может руководить «бригадой»?  —  последовал ответ.  —  Он выше этого, он вне политики, а, значит, не у власти, в полном понимании этого слова. Его дело блюсти воровской закон, поддерживать дух воровской идеи, следить за порядком и разводить краями рамсы...»

Короче говоря, разговора не получилось. Шакро грамотно перевел беседу в другое русло, но Шенгелая почувствовал легкий холодок отчуждения. Естественно, никакой беседы о Щукинском рынке и быть не могло.

Уже прощаясь с Какачия, Отари заметил, что собеседник с куда большим уважением смотрит на официанта, чем на него, вора в законе.

На обратном пути, сидя в салоне джипа, Отари Константинович сделал совершенно правильный вывод: одно дело  —  гнуть пальцы перед охранником платного паркинга. А совсем другое  —  иметь дело с авторитетом вроде Шакро Какачия...


* * *

В жизни любого человека светлые полосы чередуются с черными. И Отари Константинович не стал исключением. Судьба, доселе благосклонно относившаяся к удачливому бизнесмену, неожиданно повернулась к нему задом.

9 февраля 1997 года к Отари обратился дальний родственник, хозяин небольшой торговой фирмы  —  попросил выбить долг. Мол  —  сделал предоплату, а товара вот уже третий месяц как нет. Тем более что фирма московская. Короче  —  налицо типичное кидалово. Выяснив, какая именно фирма должна родственнику деньги и кто за ней может стоять, Шенгелая великодушно согласился помочь.

«Ты ведь знаешь, что я, вор в законе, работаю не за бесплатно,  —  напомнил он.  —  В Москве, как и повсюду, долги выбиваются за половину суммы... То есть они тебе двадцать штук баксов должны? Значит, десять из них мои... Договорились?»

Уже много позже, анализируя ситуацию, Отари сам удивлялся  —  как мог он, человек осторожный и расчетливый, пойти на такую авантюру?

Связываться с этим долгом не было никакой нужды: работы много, денег мало... Но, с другой стороны, отказать, а тем более родственнику, означало уронить свой авторитет вора в законе. Да и фирма была вроде бы бесхозной, без собственной «крыши». И потому Шенгелая, недолго думая, согласился помочь.

Через два дня Мамука и еще двое бойцов, взяв с собой все необходимые документы, отправились в офис к должнику  —  наезжать. Кидала пообещал разобраться, попросив заехать через несколько дней.

«Да они тебя за лоха держат!  —  возмутился Шенгелая, выслушав рассказ телохранителя.  —  Давай я в следующий раз сам поеду!..»

Беседа со злостными должниками происходила на удивление мирно: узнав, кто перед ними, коммерсанты тут же сникли, безропотно отдав двадцать штук баксов наличкой, в новеньких стодолларовых купюрах. Но уже через пять минут, на автостоянке, Отари, Мамука и еще двое бойцов были захвачены бойцами СОБРа. Шенгелая, несколько раз получив по голове дубинкой, тут же свалился в ноздреватый февральский сугроб. Нападавшие выглядели настолько устрашающе, что сопротивление казалось бессмысленным. И уже спустя час, кляня собственную гордыню, молодой вор Отарик сидел на Шаболовке, в штаб-квартире московского РУОПа.

Подлецы-должники предусмотрели абсолютно все: и первая беседа с Мамукой, и вторая  —  с самим Отари, тщательно фиксировалась портативным диктофоном и скрытой видеокамерой (на что предварительно была получена соответствующая санкция). Этих записей, свидетельских показаний, а также помеченных стодолларовых купюр оказалось достаточно для возбуждения против него, Мамуки и двух бывших там же бойцов дела по статье 163, часть 3 («Вымогательство, совершаемое: а) организованной группой; б) в целях получения имущества в крупном размере»). Вор в законе Отарик, которому грозило от семи до пятнадцати лет с конфискацией имущества, безусловно, шел бы на процессе «паровозом».

Подельников упрятали в изолятор временного содержания «Петры», что на Петровке, 38, но спустя неделю разбросали по столичным ИЗ. Так Отари Константинович Шенгелая оказался в ИЗ № 77/1 ГУВД г. Москвы, более известном как Матросская Тишина...


* * *

На «сборке» в «Матросске» Отари вел себя тихо и скромно. Памятуя, что рядом с ним могут находиться настоящие законники вроде Шакро, он не гнул пальцы, не косил под заматеревшего на этапах и пересылках бродягу. Несмотря на жуткую духоту, Шенгелая не снимал рубашки  —  воровская татуировка, столь неосмотрительно выколотая в Тбилиси несколько лет назад, могла вызвать любопытство опытных сокамерников.

В «сборочной» камере содержалось еще несколько кавказцев: двое грузин, мингрел, курд и армянин. Они держались сообща, корпоративно, но ставший первоходом кавказский «апельсин» и не думал составлять им компанию. Отари не знал про этих людей абсолютно ничего и, справедливо готовясь к худшему, предвидел возможный вопрос блатных: мол, если ты действительно вор, то почему ты с этими якшаешься?!

По ночам со двора гремели постылые звуки шлягеров, передаваемых FM-станциями. Радио использовалось администрацией в качестве «глушилки», чтобы помешать арестантам перекрикиваться с другими камерами. Несмотря на это, внутритюремное общение шло в «Матросске» полным ходом; «малявы» передавались через арестантов, уводимых на новые «хаты», через баландеров и подогретых вертухаев. Кто-то искал подельников, кто-то  —  просто знакомых, кто-то советовался с авторитетами... Шенгелая подозревал, что Мамука или кто-нибудь из его бойцов также сидят в этом ИЗ, но как переправить «маляву», не знал. А спрашивать не хотелось  —  по вполне понятным причинам...

Первоход сильно страшился будущего. Звание вора в законе, казавшееся ему на воле абсолютным, тут, в ИЗ, могло бы выставить его обладателя в весьма сомнительном свете. Отари понимал: то, что могут простить обыкновенному арестанту, ему простят вряд ли. Потому что спрос с него, вора в законе, будет куда большим, чем с любого другого. Тут, на «Матросске», не было ни верного телохранителя Мамуки с его скорострельным «зиг-зауэром», ни бойцов, которые защищали бы босса под страхом высылки в нищую Грузию, ни умопомрачительного джипа, наводящего страх своим видом, ни даже беззащитного охранника паркинга, перед которым можно было безбоязненно гнуть пальцы, кошмаря своим высоким званием...

Тут каждый отвечал за себя.

Вспоминая «крестного отца» Важу с его рассказами, арестант напряженно размышлял, и ход мысли его был примерно таков: если он действительно дал лавэ на общак, если он и в Москве честно отстегивал со своих доходов, значит, он оказывал воровскому братству помощь. И в том, что Важа от имени братвы «короновал» его на законного вора, нет ничего противозаконного. А коли так  —  он, Отари Константинович Шенгелая, имеет полное право рассчитывать на достойное обращение со стороны сокамерников. Покупка «коронации» и последующие взносы в общак были обыкновенной сделкой. Он вкладывал в общак деньги, получая взамен «товар»  —  под этим Шенгелая понимал уважение и вес в обществе. Ну и пусть он не знает, как правильно зайти на «хату», ну и пусть не сможет рассказать о последних сходняках (куда его, «апельсина», никто никогда не пригласит)! В конце-то концов, каков Отари ни есть вор, но все-таки вор, с ворами в законе в следственных изоляторах ничего дурного не случается!..

Но это было не более чем самоуспокоение. Размышляя о будущем, «апельсин» ощущал в себе безотчетный страх. И Отари впервые пожалел о купленном титуле вора  —  теперь, вспоминая времена, когда он работал в сабутарлинской шашлычной, «апельсин» считал их лучшими в своей жизни.

На третий день Шенгелая выдернули к адвокату. Встреча с защитником (тоже грузином) внушила некоторый оптимизм.

Во-первых, о неприятности, произошедшей с родственником, стало известно Важе, который, памятуя о «крестнике», вчера специально прибыл из Тбилиси в Москву. Именно он и нанял попавшему в беду Отарику этого адвоката.

Во-вторых, ситуацию можно было бы переиграть, если бы кто-нибудь из людей Шенгелая, бывших на фирме, за соответствующие деньги согласился бы взять вину на себя. Ну, хотя бы Мамука...

В-третьих  —  и это самое важное!  —  адвокат пересказал подзащитному инструкцию Важи, как следует вести себя в тюрьме, а также передал «маляву», в которой кавказский вор пояснил, что ему, Отарику, как вору положено, а что  —  нет.

«Важа Ираклиевич пообещал поговорить о ваших делах с авторитетными земляками, которые постоянно живут в Москве,  —  сказал адвокат.  —  А главное, просил передать, чтобы вы вели себя спокойно и ничего не боялись. Ваше положение не только обязывает, но и дает право...»

Отари выдернули со «сборки» на пятые сутки, незадолго до полуночи. И уже спустя пятнадцать минут он стоял в общей камере «Матросски».

В углу глухо бубнил телевизор, у зарешеченного окна  —  еще один. Скупые отсветы телеэкранов отбрасывали на лица сидящих причудливые синеватые блики. Удивительно, но на вошедшего никто не обратил внимания  —  даже голов не обернули.

Странно, но после беседы с адвокатом Отари Константинович ощущал себя легко и непринужденно. По крайней мере того страха, который терзал его на «сборке», теперь не чувствовалось. За него обещали хлопотать, ему помогут... У него есть влиятельные заступники. Да и сам он, в конце концов, вор в законе!

 —  Мир этому дому!  —  степенно, с показным достоинством произнес Шенгелая, вспомнив, что именно таким образом следует приветствовать «хату» уважаемому человеку, впервые туда попавшему.

Несколько арестантов обернулось.

 —  Ну, здравствуй... Ты кто?

Первоход смело шагнул вперед.

 —  Отарик, вор грузинский.

После этих слов среди арестантов воцарилась напряженная тишина. Слышно лишь было, как по одному телевизору дикторша новостей НТВ рассказывает об операции «Закат-2», проведенной столичным РУОПом против солнцевской группировки, да голос глупой эстрадной певички, перекрывающий дикторшу из другого телевизора: «Криминала тут в натуре не слыхать и не видать...»

 —  Ты  —  вор?  —  из темного угла поднялась нескладная долговязая фигура. Шенгелая лишь заметил, как недоверчиво блеснули глаза в неверном свете телеэкранов.  —  Из Грузии?

 —  Вор. А ты кто?  —  окончательно сжигая за собой мосты, пошел в наступление Отарик.

 —  Гамарджоба, батоно!  —  неожиданно приветливо поздоровался неизвестный и тут же перешел на грузинский язык.

Как выяснилось через несколько минут, сорокалетний Гурам Анджапаридзе тоже был тбилисцем. Правда, в Грузии он не жил уже лет пятнадцать, предпочитая работать в России. Судя по всему, Анджапаридзе имел значительный вес в криминальных сферах; эту камеру он «смотрел» по поручению воров, сидящих теперь на «спецу», в бывшем режимном корпусе № 9. Но о том, что на его «хату» должен заехать вор Отарик, почему-то не знал...


* * *

Даже в самых смелых мечтах Шенгелая не предполагал, что все произойдет именно так.

На новой «хате» ему отвели лучшее место  —  на нижней шконке в углу, рядом с окном. «Смотрящий» Гурам, памятуя о землячестве, законах грузинского гостеприимства, а также о высоком статусе нового постояльца, угостил его лучшим, что было в камере, подогрел уважаемого человека блоком «Мальборо»...

И уже через день завел неспешную, размеренную беседу.

Мол  —  пусть дорогой батоно Отари не обижается, но ему, Гураму, раньше о нем слышать не приходилось. Конечно, это нисколько не умаляет заслуг Отарика  —  мир велик, и знать все про всех решительно невозможно. Как там теперь на воле? Что нового в Грузии? Говорят, недавно в Кутаиси был большой сходняк  —  Отари, конечно же, в курсе? Вроде бы воры установили премию за поимку киллера, который Шакро Какачия в Берлине вальнул (при упоминании о Шакро-старом Шенгелая опустил взгляд). А вообще, на тюрьме полный ментовский беспредел: передачи отметают, а если мусору чья-то «вывеска», лицо то есть, не понравится  —  сразу такого человека в карцер. Конечно, жулики, которые теперь на «спецу», борются с таким положением вещей... А как намерен поставить вопрос Отари?

Гурам говорил по-русски из соображений тюремной этики: уж если на «хату» заехал вор, то беседу с ним «смотрящего», если она касается арестантской жизни, должны слышать все сокамерники.

Отари отвечал кратко, уверенно, но, как видно, все больше невпопад. И это не могло не укрыться от проницательного Гурама.

 —  Извини за нескромность,  —  вкрадчиво спросил «смотрящий», скосив взгляд на воровскую татуировку,  —  а кто и где тебя короновал?

Шенгелая назвал «крестных отцов»  —  судя по всему, их имена ничего не сказали Анджапаридзе.

Еще несколько тонких вопросов, еще несколько имен уважаемых людей, упомянутых как бы вскользь (людей этих Шенгелая, естественно, не знал)  —  и «смотрящий» плавно съехал с темы.

Любая ошибка, любой промах наносят по репутации авторитета или человека, причисляющего себя к таковым, огромный удар. И исправить прокол, особенно если он допущен при первом знакомстве, порой очень нелегко... Шенгелая понимал, к чему «смотрящий» задает так много вопросов, понимал, что авторитет его безвозвратно пошатнулся, но изменить ничего не мог.

После беседы с Гурамом отношение к Отарику немного изменилось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: показное уважение сокамерников, лучшее место на нижних нарах, которое Шенгелая на правах вора занимал единолично. Но прежней открытости к себе «апельсин» больше не ощущал. Более того  —  авторитетные блатные, коих на «хате» было несколько, старались не вести при нем серьезные разговоры, не называть имен и погонял...

Гурам, уединившись на своих шконках за занавесочкой, два дня подряд писал «малявы», которые отправлял по всему корпусу при помощи «дорог». На третий день он вежливо напросился на очередную беседу с «вором».

 —  Батоно Отари,  —  произнес Анджапаридзе,  —  я тут с нашими жуликами связался. Ты уж извини, но не знают они такого вора Отарика... О Важе Сулаквелидзе слыхали. Об Армене ереванском  —  нет. Короче, воры очень сомневаются, что ты жулик. Вот, прочитай.

С этими словами Гурам передал собеседнику «маляву», в которой воры без обиняков спрашивали  —  не «апельсин» ли Шенгелая?

 —  Ты за «коронацию» лавэ платил?  —  бесцеремонно поинтересовался Гурам.

Врать не приходилось, но «апельсин» немного переиначил ответ:

 —  Я дал филки на общак. А потом еще давал, регулярно.

 —  Без разницы,  —  «смотрящий» никак не отреагировал на такую постановку вопроса.  —  Короче говоря, паханы пишут, чтобы мы не считали тебя за вора.

 —  Это почему?  —  возмутился Отари.

Он вспомнил и слова Важи  —  мол, ничего не бойся, веди себя так, как должно, и кровные пятьдесят штук баксов, отданные в Тбилиси за «коронацию», и деньги, которые он регулярно отчислял в воровскую кассу из своих доходов... В этот момент Шенгелая не думал, что деньги и купленный титул  —  одно, а уважение и авторитет, который не приобретешь ни за какие баксы,  —  совершенно другое...

 —  Почему же?  —  повторил он чуть дрогнувшим голосом.

 —  Потому, земляк, что паханы так решили. Потому, что ты «апельсин». А у нас на тюрьме такие порядки: если «апельсин» не докажет своего авторитета, он становится «мужиком», то есть обычным арестантом.

 —  Так я что  —  «мужик»?  —  искренне ужаснулся Отари.

 —  Получается, что да. Да ты себя сам таковым поставил,  —  продолжал «смотрящий» чуть более примирительно.  —  О чем я тебя ни спрашиваю  —  ничего толкового сказать не можешь. С жуликами нашими связи не имеешь, точно, не в падлу сказано, лунявый какой. Четвертый день на «хате», а жизнью нашей совсем не интересуешься. Кто же ты после этого есть?..  —  После непродолжительной, но многозначительной паузы Анджапаридзе, перейдя на грузинский, по-доброму посоветовал:  —  Ты только в амбицию не впадай, не ты такой первый. Веди себя нормально, и все будет путем. «Мужиком» тоже можно прожить неплохо.

Шенгелая сглотнул некстати набежавшую слюну.

 —  А можно мне самому с этими паханами, которые на «спецу» сидят, связаться?

 —  Можно, конечно! Но они тебе то же самое скажут. А вот наколочку-то свою,  —  Гурам покосился на изображение змейки, обвивающей кинжал,  —  лучше тут как-нибудь сведи. С этапа на зону придешь, тебя сразу же спросят: мол, за наколку отвечаешь? Ты не ответишь, тебе и предъявят. Знавал я одного такого... Два часа ему дали, чтобы свести. То ли «кольщика» рядом не оказалось, чтобы затушевать, то ли инструментов... Так он электрокипятильником на своем теле выжигал... Так-то.

В этот же день Отари покинул привилегированную нижнюю шконку у окна, переехав на другое место, менее комфортное. Нары на третьем ярусе, так называемую «пальму», приходилось делить с семидесятилетним дедушкой-рецидивистом из Твери, татуированным с головы до ног, и молодым бритоголовым пацаном-»первоходом» из какой-то люберецкой «бригады». Арестанты спали в три смены. Настроение Шенгелая упало до нулевой отметки.

Новости с воли, передаваемые адвокатом, были противоречивыми.

Со слов защитника, Важа Сулаквелидзе уже знал о том, что тюрьма не приняла «крестника» за вора. Важа объяснил это интригами, которые якобы плетут русские жулики против кавказцев вообще и Сулаквелидзе лично.

Но зато один из бойцов Шенгелая, участвовавших в «наезде» на фирму-должника, за достаточно скромное вознаграждение согласился взять вину на себя. Следствию было наплевать, кто именно пойдет «паровозом»: если есть преступный эпизод и есть человек, который во всем сознается  —  почему бы не взвалить весь груз на него?

 —  Следствие подходит к концу,  —  сообщил защитник,  —  где-то через месяц дело передадут в суд. Крепитесь, Отари Константинович. Ваши друзья делают для вас все возможное. Я тоже. А теперь нам следует изменить тактику поведения на следствии. Вот, послушайте...

Легко сказать  —  «крепитесь»! Особенно тут, в мрачном ИЗ, особенно без привычных атрибутов шикарной вольной жизни, особенно когда переступал порог тюрменой «хаты» в одном качестве, а был воспринят в совершенно другом.

Тем не менее Отари крепился.

Чтобы задобрить сокамерников и лично Гурама, несколько раз передавал, как и положено, на общак деньги, сигареты и продукты. Лавэ, табак и бациллы, конечно же, были приняты, но отношение к «апельсину», снисходительное и чуть-чуть пренебрежительное, тем не менее осталось.

Это пренебрежение, сквозившее в интонациях, в жестах, зачастую просто во взглядах, больше всего злило Шенгелая. От постоянного недосыпания, спертости воздуха и переживаний он осунулся, похудел, счернел. В интонациях Отари даже при разговоре со следователем и адвокатом сквозила скрытая агрессия.

Казалось  —  еще немного, еще чуть-чуть, и прорвет гнойный пузырек в душе Шенгелая, и агрессия эта, ядовитая и зловонная, выплеснется наружу...

Так оно и случилось.


* * *

Круг развлечений на любой «хате» ИЗ, как правило, невелик. Книги, газеты, телевизор, настольные игры «под интерес», рассказы о прошлой, вольной жизни. Иногда подследственные демонстрируют друг другу фотографии, переданные адвокатами или родными  —  ночные клубы, казино, забугорные курорты. Впрочем, долго хранить фотографии в тюрьме считается дурной приметой. Фото, как правило, возвращают на свободу через тех же защитников или родственников.

Именно с фотографии все и началось.

Адвокат Шенгелая по просьбе подследственного передал несколько снимков: Отари в Испании, на роскошных пляжах Коста-Брава, Отари в Швейцарии, на модном горнолыжном курорте, Отари в Америке, в Диснейленде, Отари в Ялте, в бассейне интуристовской гостиницы...

На последней фотографии Шенгелая был запечатлен с двумя молодыми длинноногими девчонками. Он уже не помнил, кто они и откуда; не помнил даже их имен... Кажется, снял их там же, в «интуре», наврал с три короба, полежал с ними на пляже, а потом затащил к себе в номер, где по очереди отодрал обеих.

Так получилось, что ялтинский фотоснимок попался на глаза тому самому люберецкому пацану, с которым Шенгелая и делил нары на «пальме».

 —  Можно глянуть?  —  предупредительно спросил он, косясь на снимок.

 —  Да чего там, смотри, конечно,  —  буркнул Отари, протягивая карточку.

Люберецкий смотрел на фотографию долго, пристально, морща жирный лоб  —  как человек, который пытается что-то вспомнить. Наконец, растянув в резиновой улыбке толстые губы, произнес:

 —  Во, бля, наконец въехал!  —  толстый палец уперся в изображение девушки слева от Отарика.  —  Это же Катька, я с ней в одной школе учился!  —  Говоривший хотел было еще что-то добавить, но Шенгелая некстати перебил его:

 —  Не знаю, где ты с ней учился, но в рот она берет классно!

Собеседник осекся.

 —  Что ты сказал?

 —  Говорю  —  «скрипочка», минетчица она грамотная,  —  при воспоминании о групповухе в гостинице «Ялта» Отари сладострастно закатил глаза.

Широкая ладонь люберецкого легла на снимок.

 —  Постой, постой, в каком году, ты говоришь, это было?

 —  В прошлом. А что?

 —  Так вот где она, оказывается, слонялась! А говорила  —  к подруге в деревню под Рязань уехала, грибы собирать... Ты хоть знаешь, чья она сестра? Знаешь, какой у нее брат авторитетный?!

 —  При чем тут сестра, брат?  —  непонятливо хмыкнул Шенгелая и тут же попытался отшутиться:  —  Все люди между собой сестры или братья.

 —  Брата ее зовут Дима... Раньше он в нашей «бригаде» за экономиста был, бизнеснюг просчитывал  —  наезжать, не наезжать. А теперь свой бизнес открыл. Уважаемый человек. Если бы он об этом узнал, он бы тебе очко на британский флаг порвал...

Последняя фраза заставила Шенгелая страшно побелеть.

 —  Да пошел ты на хер!  —  неосторожно выпалил Отари, начисто позабыв, что тут, в тюрьме, такое адресование приравнивается к пожеланию опустить собеседника.

И тут началась драка  —  жуткая, безжалостная и беспощадная.

Шенгелая никогда не отличался хлипкостью сложения и трусливостью: еще в отрочестве он слыл одним из лучших бойцов родного Сагареджо. Но и соперник был неробкого десятка  —  к тому же он явно занимался каким-то силовым видом спорта...

Удар! Люберецкий отлетел в сторону, но на удивление скоро нашел в себе силы подняться. Он пропустил еще один удар в торс и один  —  в ухо, но уже спустя несколько секунд, по-борцовски захватив Отари рукой за шею, повалил врага на пол и принялся методично и безжалостно бить его головой о цемент...

Первым отреагировал Гурам.

 —  Эй, пацаны, вы что  —  совсем оборзели? Драка на «хате»?!

Арестанты из окружения «смотрящего» бросились разнимать противников. Спустя минуту оба они, все еще ощущая в себе злое, бурлящее кипение нереализованной агрессии, стояли перед Анджапаридзе.

 —  Вы что  —  хотите, чтобы сейчас сюда ментов немерено привалило? Чтобы на нас мусорской спецназ тренировался? Тогда всем нам достанется,  —  медленно и веско произнес Гурам и, переводя взгляд с молодого пацана на Шенгелая, добавил:  —  Как тебе, земляк, не стыдно?! Ты ведь сюда вором заехал, пальцы передо мной гнул, а ведешь себя, как пьяный малолетка. И кто ты после этого?

Отари стоял от Гурама в каком-то полуметре. Ноздри Шенгелая гневно раздувались, пот, смешанный с кровью, застилал глаза.

 —  Кто я?  —  глухо спросил он.

Анджапаридзе взглянул на земляка с явной неприязнью, но тем не менее нашел в себе силы промолчать  —  видимо, он хотел замять этот инцидент. Тем более что не правы были оба противника.

 —  Так кто же я, шэни дэда?  —  истерически крикнул Отари, срываясь на грузинский мат: мол, я твою маму трахать не хотел.

 —  Что ты сказал?  —  уточнил «смотрящий», не веря услышанному.

Уже потом, много дней спустя, мысленно возвращаясь к этому эпизоду, Шенгелая и сам не мог понять причину срыва. Впрочем, и так все было ясно: сделка по покупке звания вора оказалась неудачной, и злобность, копившаяся доселе в душе, неизбежно выплеснулась наружу.

 —  Шэни дэда мовтхэн!  —  закричал Отари, путая грузинские и русские ругательства.  —  Я е...л твой семейный альбом! Я е...л тот гвоздь, на котором висит фотография всех твоих родственников!.. Я е...л...

Шенгелая не успел договорить: на голову его опустилась шахматная доска. Спустя мгновение на Отари посыпался град ударов: в шею, в ухо, в подбородок, в темя, в грудь, в живот...

Последний удар, в висок, заставил Шенгелая потерять сознание, и темные воды беспамятства сомкнулись над его головой.


* * *

Отари пришел в себя лишь на следующий день, а очнувшись, весьма удивился тому, что еще жив.

Руки сделались непривычно тяжелыми, непослушными и чужими. Страшно болела голова, тело ломало от ссадин, ушибов и подживающих гематом, расшатанные зубы, казалось, вот-вот выпадут из десен.

Шенгелая с трудом разлепил набухшие кровью веки. Белый потолок в причудливой паутине тонких трещин, зарешеченные окна с занавесочками, ровные ряды кроватей с серыми казенными одеялами, под которыми угадывались контуры человеческих тел, капельница на штативе.

Это была так называемая «больничка»  —  медсанчасть следственного изолятора. Вообще-то, как потом узнал «апельсин», на «Матросске» было несколько «больничек»: туберкулезная, кожно-венерическая, хирургическая. Медсанчасть, куда попал Шенгелая, была послеоперационная. По сравнению с привычной «хатой» отделения выглядели цивильно, но решетки на окнах напоминали, что это все-таки тюремные камеры.

Оклемавшись через несколько дней, пациент осмотрелся. Он уже отвык от нормальных условий, и потому увиденное было приятно.

Кровати, стоящие в один ряд, радовали глаз чистым бельем, а отсутствие второго и третьего ярусов открывало непривычно много пространства. Пайка тоже была сносной  —  не в пример вонючей баланде, отведать которую наверняка отказалась бы и колхозная свинья. Шенгелая, однако, не притрагивался к казенной пайке  —  продукты регулярно доставлялись ему с воли.

Народу в «больничке» было немного. Большинство составляли арестанты, пострадавшие, как и сам Шенгелая, в тюремных разборках. Человек пять или шесть лежало с огнестрельными ранениями  —  это были бандиты, привезенные в ИЗ прямо со «стрелок». Несколько человек лечилось после мусорских «прессовок»  —  таких арестантов свозили из отделений милиции.

Но главными пациентами, конечно же, были воры в законе: Петр Козлов, он же Петруха, и Николай Зыков, более известный как Якутенок. Жулики вели замкнутый образ жизни, не общаясь практически ни с кем из обитателей палаты. Естественно, оба законника пользовались непрекаемым авторитетом. Никто из персонала никогда не повышал на них голоса, и казалось, что вертухаи и «лепилы», то есть врачи, стараются в присутствии воров не делать лишних движений.

Воры разнились от основной массы арестантов даже внешне: и Петруха, и Якутенок носили огромные православные кресты из какого-то черного дерева. Веревочка, на которой носились предметы культа, по тюремной инструкции была запрещена, потому что могла использоваться в качестве удушки, но никто из режимной части никогда бы не решился попросить паханов снять кресты.

Большую часть времени Петруха и Якутенок тратили на написание «маляв» и прочтение ответов на них. Для воров больничная палата стала своеобразным штабом, куда сходились все нити теневой власти Матросской Тишины. Глядя на Петруху, Шенгелая невольно думал, что этот человек наверняка принял участие в его судьбе, пояснив в «маляве» Гураму, что Отарика нельзя считать за вора.

Однажды, проходя мимо кровати, на которой лежал Якутенок, Отари почувствовал на себе холодный, пронизывающий взгляд, от которого ему стало не по себе. Точно лазерным лучом его обожгли... Дойдя до собственной койки бочком, «апельсин» тихонько улегся, натянул на голову одеяло и, наверное, впервые в жизни задумался: есть все-таки вещи, которые не купишь ни за какие деньги.

Шенгелая очень нравилось в больнице. К тому же возвращаться на «хату» по вполне понятным причинам не представлялось возможным. Отари понимал, что Гурам не ограничится избиением: фраза о «семейном альбоме», сказанная Шенгелая прилюдно, требовала удовлетворения. А ведь за подобное оскорбление блатной имел все основания завалить обидчика... Тогда, в камере, жертве крупно повезло  —  в момент экзекуции на «хату» привели новенького, и «рекс» прекратил избиение.

А потому задачей максимум было пробыть на «больничке» до суда, и пациент решил сделать все возможное и невозможное, чтобы выжить.

Впрочем, проблема решалась просто. Дав взятку врачу, Отари продлил свое пребывание еще на неделю. Затем  —  еще на неделю...


* * *

Все произошло именно так, как и планировали Шенгелая и его адвокат.

Седьмого мая состоялся суд. Судья  —  пожилая, злобная, похожая на высушенную змею тетка, хищно сверкая очками с бифокальными линзами, сообщила, что суд «считает возможным изменить меру пресечения на освобождение под залог в двадцать тысяч долларов, которые следует внести на расчетный счет суда в рублях в соответствии с теперешним курсом Московской межбанковской валютной биржи». Под такой же залог был освобожден и Мамука; Шенгелая не мыслил себя без телохранителя.

Сорок тысяч долларов внесла фирма, подконтрольная Важе Сулаквелидзе, и уже спустя несколько часов недавние арестанты жадно вдыхали пьянящий воздух свободы.

Вечер было решено провести в ресторане  —  сообразно национальной традиции. Тем более что повод для застолья выглядел более чем серьезно. Собрались лишь самые близкие  —  Мамука, адвокат, родственники и, естественно, Важа Сулаквелидзе.

Выпитое подействовало на публику расслабляюще  —  когда за окнами зависла глубокая ночная тьма и предупредительные официанты зажгли бра, разговор стал более откровенным и раскованным.

 —  Важа,  —  произнес Отари, непривычно пьяный после трехмесячного воздержания от спиртного,  —  там в тюрьме со мной такое случилось... Вот, послушай...

«Крестный отец» слушал внимательно, не перебивая, а дослушав, изменился в лице.

 —  Кто, ты говоришь, это был? Гурам Анджапаридзе?

 —  Да,  —  кивнул Шенгелая.

Важа тяжело вздохнул.

 —  М-да, запорол ты «косяк»... Знаю я этого Гурама, еще по Тбилиси знаю. Этот никому не простит. Этот за все спросит. А не спросит  —  авторитет свой уронит. Повезло тебе, брат, повезло, вот что я тебе скажу. Не появись тогда на «хате» вертух  —  не сидели бы мы тут с тобой. Да за такие слова, да еще при свидетелях...

 —  Что такое?  —  тревожно спросил Отари, мгновенно протрезвев.

 —  По всем понятиям, он должен тебя вальнуть, вот что,  —  выдохнул из себя Важа и, печально взглянув на собеседника, продолжил:  —  И я ничем не смогу тебе помочь. Это  —  его право... Сам-то он, скорее всего, на этап в лагерь пойдет, но это ровным счетом ничего не меняет. Он и оттуда тебя достанет, если захочет.

 —  Так что же мне делать?  —  лицо Шенгелая неестественно побледнело.

 —  Дам я тебе один хороший совет. Продавай все, что у тебя тут есть, к чертовой матери и возвращайся в Тбилиси. Там теперь все дешево, сто баксов  —  не разменная бумажка, как в Москве, а огромные деньги. Неделю, а то и две жить можно! Ты ведь в России хорошо поднялся  —  на три, четыре жизни хватит! А потом в Тбилиси ты по-любому вором будешь. Это тебе я говорю. Главное  —  меня не забывай...


* * *

Шенгелая внял доброму совету Важи Сулаквелидзе и, продав в Москве все свое движимое и недвижимое имущество, все свои фирмы, магазины и склады, вернулся в столицу солнечной Грузии. Произошло это в конце 1997 года. А 12 января 2000 года Отари Константинович был расстрелян неизвестными киллерами в собственном «Мерседесе» на трассе Сагареджо  —  Тбилиси. Деловые партнеры и родственники терялись в догадках  —  никто не смог объяснить причину покушения; покойный вроде бы никому не мешал.

Грузинская полиция, занимавшаяся расследованием этого дела, установила, что стрелявших было двое, что пользовались они автоматами Калашникова калибра 7,62, что первый вел отвлекающий огонь, а другой стрелял на поражение. Убийц Шенгелая так и не обнаружили.

В современной Грузии расценки на смерть куда ниже, чем в России. Безработица, голод, отсутствие самого необходимого... А главное  —  огромное количество нищих молодых мужчин, прошедших школу боевых действий в Осетии и Абхазии и умеющих только профессионально убивать. Задавшись целью, за одну-две тысячи долларов можно заказать почти любого  —  от склочного соседа по лестничной площадке до председателя правления банка, зажулившего вклад.

В воровских кругах Грузии и России смерть «апельсина» прошла практически незамеченной, что совершенно недопустимо для серьезного авторитета.

Отари похоронили на самом престижном тбилисском кладбище Вакэ, поставив на могиле дорогой памятник из белого мрамора. Ни Важа, ни тем более Армен к могиле «крестника» не ходят  —  на кладбище наведываются только самые близкие родственники.

А бывший телохранитель и родственник Шенгелая Мамука вернулся в Россию и, не имея средств к существованию, занялся примитивным вымогательством. В апреле 2001 года его и еще двух подельников  —  бывших бойцов Отари  —  «закрыли» в небольшом городке недалеко от Москвы. Ожидая решения суда в следственном изоляторе, Мамука встретился с одним из авторов этой книги, поведав историю жизни и смерти своего босса, «апельсина» Отари Константиновича Шенгелая, которую мы и пересказали, лишь слегка изменив некоторые малозначительные детали.

Иностранец

 

ТЮРЬМА «ВОДНЫЙ СТАДИОН», ИЗ № 77/5

«ИНОСТРАНЕЦ»

Для глупого преступное деяние как бы забава,
а человеку разумному свойственна мудрость.
Ветхий Завет

1. Неправомерный доступ к охраняемой законом компьютерной информации, то есть информации на машинном носителе, в электронно-вычислительной машине (ЭВМ), системе ЭВМ или их сети, если это деяние повлекло за собой уничтожение, блокирование, модификацию либо копирование информации, нарушение работы ЭВМ, системы ЭВМ или их сети,  —  наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до пяти месяцев, либо исправительными работами на срок от шести месяцев до одного года, либо лишением свободы на срок до двух лет.

2. То же деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору или организованной группой либо лицом с использованием своего служебного положения, а равно имеющим доступ к ЭВМ, системе ЭВМ или их сети,  —  наказывается штрафом в размере от пятисот до восьмисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от пяти до восьми месяцев, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 272 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Хороши тюрьмы в цивилизованных странах!

Гражданин Польши Збигнев Звежинецкий знал это по собственному опыту. Несмотря на относительную молодость, двадцать четыре года, он уже дважды успел побывать в следственных изоляторах: в далеком голландском и в родном польском. Выходя на свободу из Центральной варшавской тюрьмы, молодой поляк, конечно, и не подозревал, что судьба уготовила еще одно испытание: знакомство с российской пенитенциарной системой.

Впрочем, до того, как попасть в московский следственный изолятор № 5, более известный в российской столице как «Водный стадион», пан Звежинецкий пережил приключения столь же захватывающие, сколь и поучительные...


* * *

Глядя на Збигнева, невозможно было представить, что он имеет хоть какое-то отношение к преступности. Бледное, как недопеченный блин, лицо, вялые потные руки, стильные очки-велосипеды и естественная сутулость человека, долгое время проводящего за столом,  —  все это воскрешало в памяти специфическое словцо «ботаник». Этим словом татуированные россияне именуют людей умственного труда.

Збигнев Звежинецкий был классическим, рафинированным «ботаником»  —  большую часть времени этот молодой поляк проводил за сетевым компьютером. Интернет-ресурсы, предлагающие недвижимость, курортный отдых, телефонные базы данных и прочий информационный мусор, мало интересовали Збигнева. Он даже не заглядывал на секс-страницы Интернета, что выглядело бы естественным для человека его возраста. Сфера интересов хакера  —  а именно так называют людей, практикующих профессиональный компьютерный взлом,  —  определялась исключительно межбанковскими сетевыми коммуникациями. Общеизвестно, что с появлением локальных сетей большинство финансовых структур перешло на электронные взаиморасчеты. Имея под рукой мощную машину, подключенную к интернетовской сети, можно не только узнать, сколько денег находится на твоем счету, но и попытаться перевести на свой счет чужие сбережения...

«Медвежатник», полночи потеющий над взламыванием сейфа, гангстерская банда, специализирующаяся на вооруженных ограблениях, бригада «кротов», ведущая подкоп под денежное хранилище Центробанка,  —  все это выглядит теперь нелепым анахронизмом. Сегодняшний взломщик, гроза и ужас банкиров, как правило, такой вот тихий и незаметный молодой человек, сидящий за сетевым компьютером. Похитить сотни тысяч долларов из любого банка любой страны можно без стрельбы, взрывов и прочих пиротехнических эффектов, а главное  —  не выходя из квартиры в Нью-Йорке, Варшаве, Сингапуре или Москве...

Первый удачный взлом Збигнев Звежинецкий совершил в двадцать два года. Войдя в сеть крупной варшавской фирмы, он завладел информацией, представляющей ценность для конкурентов. Конкуренты, на которых хакер вышел через посредника, не торгуясь, отстегнули молодому компьютерному таланту столько, сколько тот и запросил  —  «две тысенцы дольцев». Правда, уже через неделю Збигнев понял, что сильно продешевил: как выяснилось из газет, в результате действий конкурентов обворованная фирма понесла убытки на несколько сот тысяч, очутившись на грани банкротства.

Однако удачный опыт не пропал даром: с подачи недавних клиентов к хакеру стали все чаще и чаще обращаться за конфиденциальными услугами. Естественно, общение шло исключительно по сети. Меры предосторожности были продуманы настолько тщательно, что Звежинецкий почти ничем не рисковал. Профессионализм и таланты молодого человека оценивались в суммах с четырьмя нулями.

Правда, не все получалось гладко: при попытке внедрения в локальную сеть одного антверпенского банка хитроумной программки, которая бы позволяла ежедневно перечислять по сто долларов на счет другого банка, Збигнева грамотно вычислили и, как следствие, задержали, едва тот пересек границу Нидерландов. Местная полиция по достоинству оценила квалификацию талантливого поляка: по результатам следствия ему грозило до десяти лет лишения свободы. Впрочем, адвокат, практикующий юридическую защиту подобной клиентуры, грамотно переиграл ситуацию и, убедив суд в недостаточности улик, добился освобождения подзащитного.

Хакера незамедлительно выслали на родину, но и там его ждали неприятности. Звежинецкий был арестован на немецко-польской границе. Как выяснилось, богатая строительная фирма из Лодзи, обворованная еще полтора месяца назад, также вычислила виновника утечки конфиденциальной финансовой информации и слила хакера в «вышук карны» (сыскную полицию).

После трех месяцев пребывания его в знаменитой Варшавской тюрьме по улице Раковецкой защита добилась своего: подследственного выпустили под крупный денежный залог. Однако оставаться на Родине было рискованно: в любой момент Збигнев вновь мог очутиться за решеткой. Именно потому он и принял неожиданное предложение посредника поработать в Москве. На необъятных просторах дикой заснеженной России также интересовались возможностями компьютерного взлома. Конечно, выполнить «русский заказ» можно было бы не выходя из собственной квартиры в тихом варшавском районе Лазенки, но неприятности могли начаться в любой момент, и хакер поспешил исчезнуть.

Гари он гаром, денежный залог  —  свобода дороже. Да и поездка в Москву наверняка с лихвой покроет финансовые потери. Так считал практичный молодой человек, и расчетам этим трудно было отказать в логике...

...На Белорусском вокзале Збигнева встречало двое: молодой мужчина со шкафообразной фигурой и массивными плечами, сделавшими бы честь любому гданьскому докеру, и невысокий улыбчивый красавчик с неприятно бегающими глазками на бледном лице. Шкафообразного звали Пашей. Когда-то он долго работал в Варшаве и неплохо говорил по-польски. Главенствовал явно бледный, назвавшийся Антоном. Наблюдательный поляк сразу же засек, что фаланги пальцев встречавших покрыты вытатуированными перстнями и разочарованно подумал  —  мол, послал же пан Бог таких бедных заказчиков, которые даже на дешевую бижутерию денег не имеют! Однако вид шестисотого «Мерседеса», в который москвичи усадили гостя, сразу же развеял все сомнения пана Збигнева  —  такую роскошную машину мог себе позволить разве что президент Александр Квасневский да еще несколько варшавских миллионеров.

На следующий день после знакомства и традиционного отдыха в сауне Антон без обиняков заявил, что он, заказчик и работодатель, принадлежит к одной из подмосковных группировок. Збигнев еще застал времена, когда изучение языка «старшего брата» было обязательным в школьной программе, и потому сразу все понял. Но понял, конечно, по-своему...

 —  Ту ест спулки финансовы?  —  уточнил он (мол, вы представляете какие-то финансовые группы?).

Паша послушно перевел, и вопрос поляка необычайно развеселил Антона.

Отсмеявшись, он обозвал хакера непонятным для него словом «лох», после чего снизошел до объяснения:

 —  Ну, бля, мы типа как мафия... Что  —  и этого слова никогда не слыхал? А еще говоришь: Запад, Евросоюз...

Конечно, интернациональное понятие «mafia» было известно молодому поляку  —  в отличие от чисто русского понятия «бля». Правда, с людьми из этой самой мафии он прежде никогда не встречался. В представлении Збигнева термин «mafia» ассоциировался исключительно с Сицилией, «крестными отцами» да кинематографическими американскими гангстерами времен «сухого закона», эдакими вальяжными молодыми людьми в светлых плащах, широкополых шляпах и автоматами Томпсона наперевес.

О «русской мафии» хакер, естественно, слышал  —  бойкая газета «Nie», варшавский аналог «Московского комсомольца», периодически пугала обывателей всесильностью «татуированной руки Москвы». Но одно дело  —  читать о мафиози в бульварной прессе, а совсем другое  —  столкнуться с ними воочию...

 —  Ладно, а теперь давай конкретно о делах перетрем,  —  лицо Антона в одночасье сделалось серьезным.  —  Короче говоря, есть один банк в Венгрии... Гандоны они, штопанные колючей проволокой, счета наши блокировали...  —  Заметив на лице собеседника явное непонимание, говоривший раздраженно кивнул переводчику  —  мол, поясни лоху заморскому, чтобы понял, что люди очень плохие!

Паша перевел. Збигнев понял.

 —  ...кинули нас вчистую.

 —  Цо зроби сен? Прошен пшэтлумачць!  —  вновь не понял лох-иностранец (мол, что они сделали? Переведите!).

 —  Обманули,  —  деревянным голосом перевел атлет.

Заказ, предложенный «русской мафией», выглядел для польского хакера не сложнее взлома дистрибутивной игрушки: войти в компьютерную сеть и заразить все, что возможно, самыми жуткими вирусами, чтобы банкирам их обман в копеечку влетел. Такую вот страшную месть придумали «паны из подмосковной группировки». Зато гонорар впечатлял  —  десять тысяч долларов наличными, из которых пять Антон предложил авансом.

 —  Дзенкуен,  —  с трудом сдерживая довольство, поблагодарил поляк и тут же уточнил:  —  Неужели для такого не очень сложного задания нельзя было подыскать московского хакера?

 —  Можно было, конечно, и тут найти,  —  кивнул собеседник.  —  Да только все московские на учете в «конторе» да в ФАПСИ стоят... Потому тебя и наняли. Ладно, завтра приступим. Только вот что сделаем: мы под «крышей» охранной фирмы работаем, так что ты на всякий случай подпиши договорчик, что нас типа для личной охраны нанял  —  идет? Да нет, не менжуйся, это просто формальность. Платить тебе ни за что не надо, это мы тебе отстегивать будем.

 

ИЗ АНАЛИТИЧЕСКОЙ СПРАВКИ ФСБ РФ:

Начиная с 1992 — 1993 годов в России и других странах Содружества стремительно растет новый вид преступности, связанный с массовой компьютеризацией страны и созданием локальных сетей: несанкционированный доступ к конфиденциальной информации (т. н. «хакерство»), сознательная порча информации при помощи вредоносных программ (т. н. компьютерных вирусов), незаконный перевод банковских средств на подложные счета, в том числе и на зарубежные. Одно из самых распространенных преступлений  —  похищение денег с кредитных карточек. Участились случаи попыток промышленного шпионажа с использованием сетевых ЭВМ.

(...)

Среди первоочередных мер рекомендовано:

 —  четкая координация действий органов ФСБ, МВД и ФАПСИ;

 —  оперативный контакт со структурами Службы внешней разведки;

 —  техническое переоснащение органов ФСБ и МВД;

 —  привлечение к пресечению компьютерной преступности высококлассных специалистов;

 —  создание эффективных средств по выявлению лиц, склонных к совершению вышеперечисленных преступлений.

(...)

 —  создание подробных досье на лиц, подозреваемых в склонности к совершению подобных преступлений (...)

 

Подготовка к работе началась на следующий же день. Русские мафиози оказались весьма оперативными. В течение недели Паша снял в Измайлове однокомнатную квартиру с телефоном, купил и завез два компьютера и периферию, список которой предварительно составил Збигнев.

«Паны из мафии» оказались очень предусмотрительными. Прежде чем снять квартиру, были проверены все соседи по подъезду на предмет их возможной принадлежности к РУОПу, «конторе», радиоэлектронным НИИ, ФСБ и особенно к Федеральному агентству правительственной связи и информации. Но и это было еще не все: в день, когда хакеру следовало приступить к исполнению заказа, у скромной пятиэтажки с самого утра появились четверо крепких молодых людей с черными коробочками раций в руках. Один уселся на лавочке у подъезда, второй занял позицию у въезда во двор, третий и четвертый остались в машине, неприметной бежевой «шестерке» с затемненными стеклами. Хакер, которого привезли в Измайлово лишь к девяти вечера, приятно поразился столь добротной постановке вопроса в «охранной фирме»...

...Почти неслышно шелестела клавиатура, щелкала мышка, голубоватый мерцающий свет монитора причудливо отражался в глазах Збигнева. Работа по инфицированию венгерского банка заняла минуты три, подготовка же к ней  —  более семи с половиной часов. И лишь в половине шестого утра, когда бдительность службы компьютерной безопасности банка наверняка притупилась, с московской ЭВМ последовал смертоносный удар  —  по сети, минуя все границы, таможни и заслоны, полетел целый пакет вирусов, которые, по мнению Звежинецкого, безнадежно испортили всю информацию, которая только поддавалась порче.

И Паша, и Антон всю эту ночь провели рядом с поляком  —  то ли для контроля его работы, то ли для охраны. Иногда Антон уединялся в прихожей для переговоров по мобильному телефону, и до слуха поляка то и дело доносились обрывки фраз: непереводимые слова «фраерок», «пашет» и «ништяк» произносились много чаще других. Шкафообразный Паша непонимающе следил за каждым движением компьютерщика  —  видимо, пытаясь постичь непостижимое.

 —  А че ты щас делаешь?  —  иногда осторожно уточнял Павел.

 —  Ту ест сэрвэр проксыйны, ту есть адрэса ай-пи,  —  не отрываясь от монитора, объяснял хакер.  —  Без адрэсы моей ай-пи бэндзе лепше... Пан хцэ забачыць?

Когда за окнами забрезжал рассвет, поляк устало откинулся на спинку стула и, впервые за ночь оторвав взгляд от монитора, произнес, утирая со лба прозрачные капельки пота:

 —  Вшистко зроби сен...

Мол, сделал все.

Паша перевел. Антон понял и, извлекая на ходу рацию, вновь отправился в прихожую для конфиденциальных переговоров. Беседовал он долго  —  минут двадцать, а затем, спрятав аппарат в карман, коротко бросил:

 —  Так, уходим.

 —  Але компьютэжы...  —  Збигнев растерянно кивнул на компьютеры  —  мол, неужели оставим?

 —  Давай, времени нет...  —  Паша уже снимал с вешалки плащ.

Прежде чем навсегда оставить съемную квартиру с новенькимм компьютерами, Антон предусмотрительно уничтожил возможные следы: протер ветошью все, где могли остаться отпечатки пальцев, сунул под полу куртки снятую клавиатуру, даже приказал поляку извлечь из системного блока винчестер... Спустя пять минут неприметная бежевая «шестерка» с затемненными окнами выезжала из пустынного измайловского дворика.

Московские мафиози оказались людьми столь же осторожными, сколь и порядочными: гонорар был передан Звежинецкому уже к обеду  —  видимо, сразу же по получении информации из Венгрии. Естественно, это не могло не понравиться Збигневу: игра в «полицейских и воров по-российски» приносила даже большую прибыль, чем он рассчитывал. А потому молодой поляк, не раздумывая, принял следующее предложение: выяснить сумму, находящуюся на кипрском счету одной из влиятельных московских фирм.

И вновь история повторилась: съемная квартира (правда, на этот раз в Сокольниках), мощный компьютер, подключенный к сети, частые визиты Антона в прихожую для переговоров по мобильному...

...Збигнев был настолько поглощен работой, что не услышал тяжелого топота со стороны лестничной клетки. Антон и Паша также не успели отреагировать  —  их сильно клонило ко сну. Сильнейший удар в дверь, сухой хруст ломаемого дерева, шум в прихожей  —  едва оторвавшись от монитора, поляк боковым зрением различил каких-то страшных людей атлетического сложения, в пятнистой камуфляжной форме и черных масках на лицах. Хакер не успел ни удивиться, ни даже испугаться  —  после сильнейшего хука в челюсть он, обливаясь кровью, свалился под стол. И тут же последовали беспорядочные удары. Боль ожогами полоснула по лицу, рукам, вцепилась в плечи, судорогой свела спину, и спустя минуту поляк недвижимо валялся на полу...


* * *

Ни профессионализм польского хакера, ни предосторожности русских бандитов не смогли сломить хитроумную систему СОРМ-2 («Система оперативно-розыскных мероприятий»).

Этот проект предусматривает установление тотальной и постоянной слежки за всеми российскими пользователями сети Интернет. Документ с затейливым названием «Технические требования к системе технических средств по обеспечению функций оперативно-розыскных мероприятий на сетях документальной электросвязи» предусматривает подключение прослушивающей аппаратуры ФСБ и ФАПСИ ко всем российским компьютерным сетям, имеющим выход в Интернет (включая провайдерские мощности, академические и корпоративные системы). Суть требований ФСБ состоит в создании удаленных «пунктов управления», по которым органы получат возможность в любой момент скачивать информацию о пользователях и просматривать всю их личную корреспонденцию, включая содержимое личных директорий на локальных дисках. На создателей локальных сетей возлагается обязанность обеспечить «канал связи» между собственными интернет-узлами и «пунктом управления».

Система слежки гарантирует «съем информации (входящей и исходящей), принадлежащей конкретным пользователям» и обеспечивает определение телефонного номера абонента и его адреса «при использовании иных телекоммуникационных сетей для реализации телематических служб и передачи данных». Тут уже речь идет не только о чтении электронной почты, но и о перехвате входящей и исходящей информации при пользовании ресурсами всемирной Паутины.

До недавнего времени обязанности провайдера по этому поводу формулировались с оглядкой на Конституцию РФ, гарантирующую гражданам право на неприкосновенность и тайну личной информации. То есть раскрытие пользовательской информации допускалось лишь при наличии законных оснований (каковым может являться только судебное постановление). Проект же «СОРМ-2», подготовленный по инициативе ФСБ, гарантирует бесконтрольную и несанкционированную слежку, при которой у администратора сети нет никакой возможности контролировать законность «съема информации». Что, в свою очередь, является вопиющим нарушением Конституции.

Текущие нормативные акты по СОРМ

 —  Федеральный закон «ОБ ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ» (Принят Государственной думой 5 июля 1995 года  —  в ред. Федерального закона от 18.07.97 № 101-ФЗ).

 —  Министерство связи Российской Федерации, ПРИКАЗ от 18 февраля 1997 года № 25 «О порядке взаимодействия организаций связи и органов ФСБ России при внедрении технических средств системы оперативно-розыскных мероприятий на сетях электросвязи России».

 —  Министерство связи Российской Федерации, (обновленный) ПРИКАЗ от 8 ноября 1995 года № 135 «О порядке внедрения системы технических средств по обеспечению оперативно-розыскных мероприятий на электронных АТС на территории Российской Федерации» (в ред. Приказа Минсвязи РФ от 18.02.97 № 25).

 —  Министерство связи Российской Федерации, ПРИКАЗ от 30 декабря 1996 года № 145 «О порядке проведения сертификационных испытаний технических средств СОРМ».

 —  Правительство Российской Федерации, ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 1 июля 1996 года № 770 «Об утверждении Положения о лицензировании деятельности физических и юридических лиц, не уполномоченных на осуществление оперативно-розыскной деятельности, связанной с разработкой, производством, реализацией, приобретением в целях продажи, ввоза в Российскую Федерацию и вывоза за ее пределы специальных технических средств, предназначенных (разработанных, приспособленных, запрограммированных) для негласного получения информации, и перечня видов специальных технических средств, предназначенных (разработанных, приспособленных, запрограммированных) для негласного получения информации в процессе осуществления оперативно-розыскной деятельности».

 —  Министерство связи Российской Федерации, ПРИКАЗ от 31 января 1996 года № 9 «Об организации работ по обеспечению оперативно-розыскных мероприятий на сетях подвижной связи».

 —  Президент Российской Федерации, УКАЗ от 9 января 1996 года № 21 «О мерах по упорядочению разработки, производства, реализации, приобретения в целях продажи, ввоза в Российскую Федерацию и вывоза за ее пределы, а также использования специальных технических средств, предназначенных для негласного получения информации».

 —  Министерство связи Российской Федерации, ПИСЬМО от 11 ноября 1994 года № 252-у «О Порядке внедрения СОРМ на ВСС Российской Федерации».

 —  Министерство связи Российской Федерации, ПРИКАЗ от 24 июня 1992 года № 226 «Об использовании средств связи для обеспечения оперативно-розыскных мероприятий Министерства безопасности Российской Федерации (с изменениями на 13 сентября 1995 года)».


* * *

Збигнев Звежинецкий пришел в себя лишь спустя несколько часов. Голова тупо ныла, во рту ощущался мерзкий солоноватый привкус крови, левая рука безжизненной плетью висела вдоль туловища. Очертания предметов двоились, троились, и хакер, с трудом сфокусировав взгляд, обнаружил, что сидит перед столом какого-то тесного кабинета. А за столом восседал некий высокий пан: короткая стрижка, кожаная куртка, огромные кулаки  —  все это делало его неуловимо похожим на пана Пашу «из мафии»... Только татуировок на пальцах не хватало!

Впрочем, этот пан явно не имел к мафии никакого отношения. Как выяснилось через несколько минут, наоборот, он стоял по другую сторону баррикад. Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, сотрудники которого с подачи ФАПСИ арестовали граждан России Антона Филиппова, Павла Калинина, а также гражданина Республики Польша Збигнева Звежинецкого, вменяло всей троице предварительное обвинение по ст. 272 УК РФ («Неправомерный доступ к компьютерной информации»), части второй. «Предварительный сговор», упомянутый в этой части, серьезно усугублял положение задержанных.

Выслушав обвинение, составленное на юридическом жаргоне, поляк, естественно, ничего не понял. Впрочем, руоповцы загодя предусмотрели этот момент  —  минут через пятнадцать переводчик из «Интуриста» произнес то же обвинение по-польски.

Збигнев сориентировался мгновенно.

Сперва он гордо заявил российскому «пану полицьянту», что имеет «обыватэльстфо польке», то есть польское гражданство, и потому категорически отказывается отвечать на какие-либо вопросы без адвоката и представителя посольства. Затем, вспомнив об избиении на сокольнической квартире, потребовал медицинского освидетельствования и помещения в госпиталь, где обязательно должен быть пан ксендз; мол, отправление религиозных культов для него, доброго католика,  —  законное право.

 —  А папу римского тебе не выписать?  —  непонятно почему развеселился «пан полицьянт» и, оставив законные требования без внимания, сразу же перешел к делу: зачем приехал из Польши? Знал ли раньше граждан Филиппова и Калинина, а если знал, давно или нет? И вообще  —  сколько еще компьютерных преступлений на его совести?

Задержанный отвечал вяло, каким-то параллельным движением мысли и часто невпопад, и переводчица долго подбирала выражения, чтобы руоповец понял поляка правильно. После окончания допроса Збигнева сфотографировали анфас и в профиль, сняли отпечатки пальцев и, усадив на заднее сиденье автомобиля без опознавательных знаков полиции, повезли по переполненным транспортом московским улицам. Слева и справа его подпирали высокие неулыбчивые мужчины. Видимо, «пан полицьянт», который только что допрашивал задержанного, посчитал, что Звежинецкий попытается удрать из машины, чтобы отыскать в Москве католического священника для покаянной исповеди, и потому приставил сопровождающих.

Спустя два часа задержанный оказался на Петровке, 38, в знаменитом изоляторе временного содержания «Петры». Времени, которое поляк провел в одиночной камере ИВС, хватило руоповцам, чтобы оформить свои действия по закону. На следующий же день после задержания в «Петрах» появились представитель польского посольства и адвокат. В их присутствии Звежинецкому и было предъявлено окончательное обвинение по все той же 272-й статье УК РФ. Обвинение подкреплялось соответственными протоколами технических служб ФСБ и ФАПСИ: как выяснилось, попытка проникнуть в банковский сервер была засечена на Кипре и оперативно передана по интерполовским каналам в Москву.

Беседуя с представителем посольства, Збигнев молил Бога, чтобы тот не додумался связаться с криминальной полицией Варшавы  —  подобное означало бы неминуемую высылку в Польшу, где пану Звежинецкому, убежавшему от правосудия, наверняка бы впаяли срок на полную катушку. Но, к счастью, дипработнику было явно не до земляка  —  ознакомившись с материалами обвинения и переговорив со следователем и арестованным, он лишь равнодушно передернул плечами: мол, пан Збигнев не первый поляк, нарушивший российские законы. И уж наверняка не последний... Зато адвокат разочаровал: с его слов, подобные преступления в России еще очень редки, прецедентов мало, и потому защита обещает быть затяжной и сложной.

И в тот же день пана Звежинецкого отправили в следственный изолятор № 5...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Следственный изолятор № 48/5, более известный в криминальных и милицейских кругах как «Водный стадион» (названный так из-за близости к одноименной станции метрополитена),  —  первая тюрьма, построенная в постсоветской России. Эта тюрьма открыта в 1993 году.

Строительство начато в 1989 году. Первоначально в корпусах нынешнего СИЗО предполагалось разместить образцово-показательный ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий)  —  учреждение, предназначенное для содержания лиц, получивших в судебном приговоре «принудительное лечение от алкоголизма». С ликвидацией в Российской Федерации системы ЛТП вновь построенное здание передано в ведение Главного управления исполнения наказаний. После модернизации (монтажа сигнализации, установки стальных решеток и дверей) ИЗ № 48/5 гостеприимно распахнул двери перед первыми арестантами.

Следственный изолятор «Водный стадион» представляет собой типичный комплекс зданий тюремного типа, огороженный высоким забором. Место расположения выбрано на редкость удачно: в отличие от всех остальных московских ИЗ, эта тюрьма не окружена жилым массивом. Период с 1994 по 2000 год отличался на «Водном стадионе» либеральностью порядков.

Арестованных, словно по инерции, продолжали свозить в Бутырку и Матросскую Тишину, и потому заполняемость СИЗО № 5 не превышала 70%. Подследственные, которым приходилось пребывать в стенах «Водного стадиона» до середины 2000 года, единодушно отмечают чистоту, непривычную для прочих следственных изоляторов Москвы. При формировании администрации и охраны часть сотрудников была набрана по лимиту из провинции, часть  —  переведена из Бутырки и Матросской Тишины.

Первые полгода контролеры не получали обмундирование, внешне почти не отличаясь от арестантов, так же как и они предпочитая в качестве повседневной одежды спортивные костюмы. Заключенные, впервые попавшие в стены «Водного стадиона», отличали сокамерников от конвоиров лишь по наличию резиновой дубинки и связок ключей в руках последних. Ввиду относительной комфортабельности условий содержания первыми заключенными вновь построенной тюрьмы стали криминальные авторитеты уровня выше среднего.

Значительную часть арестантов составили лица, так или иначе связанные с контрабандой, наркобизнесом и нарушением правил воздушных перевозок. Последнее объясняется относительной близостью ИЗ № 48/5 к международному аэропорту Шереметьево-2, где пограничники, таможенники и оперативники ФСБ с похвальной регулярностью задерживают наркокурьеров, чаще всего зарубежных.

Видимо, это обстоятельство привело к тому, что с недавних пор за «Водным стадионом» закрепилась репутация «тюрьмы для иностранцев». В иные времена граждане дальнего зарубежья составляют до 30% от общего числа арестантов. Немалую часть подследственных составляют бывшие сотрудники органов МВД, обвиняемые в превышении власти и коррупции. В частности, на «Водный стадион» нередко направляются работники бывшей Госавтоинспекции, обвиняемые в вымогательстве. Отдельных помещений для иностранцев и для россиян не существует: как правило, администрация не делает разницы между гражданами дальнего зарубежья и гражданами Российской Федерации, заселяя и тех, и других в одни и те же камеры. Различие в религиозных взглядах, традициях, воспитании, темпераменте и менталитете нередко приводит к конфликтам.

Предыдущий опыт подсказывал Збигневу: бояться тюрьмы не стоит. Гарантированное трехразовое питание, бесплатная медицинская помощь, комфортное помещение с телевизором, микроволновкой, холодильником, а если повезет, и с компьютером, внимание благотворительных фондов, масса свободного времени для самообразования и предупредительность обслуживающего персонала  —  так, во всяком случае, было в Голландии. Да и камера Центральной варшавской тюрьмы на Раковецкой, 37, где хакер промучился несколько месяцев, мало чем отличалась от среднего гостиничного номера. А потому, идя за охранником по ярко освещенному коридору ИЗ № 48/5, пан Звежинецкий сохранял полное спокойствие.

Не тюрьмы надо бояться, а возможного звонка в Варшаву...

Первые впечатления не внушали оптимизма: камера, куда определили молодого поляка, выглядела не лучше солдатской казармы времен Герека и Ярузельского. Двухъярусные нары, серые казенные одеяла, спертый дух грязных человеческих тел  —  все это было более чем неприятно для первохода. Ни холодильника, ни микроволновки, ни тем более компьютера не наблюдалось. Поражала жуткая перенаселенность: в пространстве не более тридцати квадратных метров вмещалось целых десять человек! Правда, как выяснилось чуть позже, эта камера, заполненная лишь на три четверти, считалась в следственном изоляторе самой комфортной.

После краткого знакомства староста камеры, долговязый неулыбчивый русский, представившийся Семеном, указал новичку его спальное место, почему-то назвав его непонятным словом «шконка». Поляк не стал уточнять: определившись с вещами, он уселся на кровать, принявшись осторожно изучать сокамерников  —  а вдруг повезет, вдруг в этой до неправдоподобия жуткой камере окажется хоть один земляк!

Надеждам Звежинецкого не суждено было сбыться: хотя камера, населенная гражданами шести государств, и являла собой эдакий криминальный интернационал, других поляков тут не оказалось...

Спустя несколько дней Збигнев уже знал о сокамерниках многое.

Пятеро негров проходили по наркоманским статьям: это были задержанные в Шереметьево-2 «глотатели» (кокаин, упакованный в презервативы, наркокурьеры транспортируют в собственных желудках, предварительно проглатывая упаковки  —  откуда само понятие). Чернокожие, не владевшие ни русским, ни английским, держались замкнуто, обособленно и растерянно: долгое пребывание в российском следственном изоляторе сильно подорвало их психику. В распространении героина и связях с международной наркомафией обвинялся и бородатый серб Милош. Этот арестант, исколесивший полмира, знал едва ли не все европейские языки и потому часто выступал для сокамерников переводчиком. Почти все время он отдавал чтению иностранных газет и журналов  —  прессу вместе с передачами доставляли осевшие в Москве земляки. Двое вьетнамцев подозревались в незаконных махинациях с драгметаллами. В отличие от большинства арестантов, эти регулярно получали передачи с воли; когда азиаты жарили на электроплитке селедку, камера заполнялась жирным зловонным чадом. Пожилому иракскому курду Омару, бежавшему в Россию от ужасов Саддама Хусейна, вменялось несколько квартирных краж.

Староста камеры Семен, бывший офицер московской «дорожной полиции», именуемой тут ГАИ, обвинялся в превышении власти и нанесении средней тяжести телесных повреждений. Его товарищи Коля и Витя в недалеком прошлом также были «полицьянтами»; последние обвинялись во взяточничестве. Это обстоятельство очень смутило Збигнева: в родной Польше даже рядовой полицейский, обвиняемый в коррупции, сразу же становится героем газетных хроник и телевизионных репортажей. А тут  —  три сразу, да еще в одной камере...

Именно с русских экс-милиционеров и начались тюремные неприятности молодого арестанта. Первые три дня поляка не трогали  —  видимо, присматривались к первоходу. А на четвертый день староста пан Семен, подойдя к новичку, заявил, что тому необходимо «отстегнуть на общак».

 —  Пшэпрашем пана, але цо ест «отстегнуть»? Цо ест «общак»?  —  делано удивился Збигнев, подспудно догадываясь, чего от него хотят.

 —  Ду ю спик инглиш?  —  поинтересовался Семен и, оценив утвердительный кивок, пригласил в переводчики полиглота-югослава, после чего повторил свою просьбу.

Милош опять перевел, но Збигнев, неплохо владевший английским, все равно ничего не понял, ответив примерно следующее: мол, ему хорошо известна страсть русских к обобществлению личной и частной собственности и вообще к колхозному укладу жизни, но чего ради он должен отдавать последнее в какой-то непонятный общак?

Милош вновь перевел, и в глазах Семена зажглись недобрые огоньки.

 —  Значит, порядки русские не нравятся... Поня-ятно. Смотри, гнида польская, пожалеешь... Тут тебе не Европа!  —  многозначительно прищурившись, произнес староста и небрежно кивнул югославу: мол, переведи.

Милош послушно перевел, добавив от себя: мол, дай лучше, что эти русские полицейские уголовники просят, чтобы действительно не пришлось жалеть... Тут все дают: и негры, и вьетнамцы, Омар и даже он, Милош.

 —  У них так принято,  —  меланхолично закончил серб.

Збигнев вновь не понял: кем принято, зачем принято, и вообще  —  почему арестанты не обращаются с жалобой к администрации, как это наверняка бы сделали в цивилизованных тюрьмах?! Зато понял другое: те немногочисленные ценности, которые передал ему адвокат  —  пять пачек «Мальборо-лайт», столько же плиток шоколада и две упаковки мультивитаминов,  —  лучше всего спрятать подальше. Лучшего места, чем под подушкой, арестант не нашел: мол, неужели он даже во сне не почувствует прикосновения чужих рук?

Проснувшись поутру, Звежинецкий первым делом полез под подушку. Каково же было его удивление, когда там ничего не оказалось! Руки арестанта растерянно шарили по мятой простыне  —  увы, и сигареты, и шоколад, и мультивитамины бесследно исчезли.

Впрочем, не составляло большого труда понять, чьих рук это дело: из нагрудного кармана Семена вызывающе-демонстративно выглядывала сигаретная пачка точно такого же «Мальборо», как и украденное, а ведь вчера он курил какие-то вонючие русские папиросы... А потому поляк, движимый законным возмущением, сразу же постучался в дверь, вызывая коридорного. Четыре дня, проведенные в тюремных стенах, несколько обогатили словарный запас иностранца. Едва контролер открыл дверь, Збигнев принялся горячо и сбивчиво рассказывать, что ночью его обокрали. При этом арестант, путая русские и польские слова, то и дело называл коридорного «паном мусором», а заметив на его физиономии явное неудовольствие, так и не понял его причину.

«Пан мусор», явно игнорируя возмущение Збигнева, вызвал в переводчики Милоша и, узнав в чем дело, порекомендовал разобраться своими силами: мол, у вас в камере есть староста Семен  —  вот он пусть и наведет порядок. Едва услышав перевод, Збигнев загрустил...

Дверь с мерзким скрежетом закрылась. Обернувшись, чтобы пройти к своей шконке, поляк едва не столкнулся с Семеном.

 —  Вот ты какая, сука польская... Понятий не имеешь, законов наших не знаешь и знать не хочешь, к ментам ломанулся...  —  со зловещим придыханием процедил бывший «пан полицьянт».  —  Придется тебя воспитать... Эй, Витек, Колян, давайте, сюда подгребайте.

То, что произошло дальше, навсегда запомнилось Звежинецкому: спустя мгновение к нему подскочили «пан Виктор» и «пан Микола», заломав ему руки за спину. Поляк попытался было сопротивляться, но несколько ударов в солнечное сплетение сразу же заставили его замолчать. Бывшие милиционеры били «суку польскую» грамотно, стараясь не оставлять следов: в живот, в пах, по почкам... Уже на грани беспамятства Збигнев попытался было позвать на помощь, однако широкая ладонь одного из мучителей тут же заткнула ему рот.

Удивительно, но сокамерники отнеслись к инциденту равнодушно: ни негры, ни вьетнамцы, ни курд Омар, ни даже серб Милош, который, как казалось поляку, втайне ему симпатизировал, упорно делали вид, будто бы ничего не происходит.

Избиение длилось недолго, и спустя минут десять бесчувственное тело Збигнева затолкали ногами под «шконку», на так называемый «вокзал». И лишь через полчаса поляк, придя в сознание, с трудом доплелся до двери, чтобы через «пана мента» попроситься к врачу.

 —  Если стуканешь на нас, гнида,  —  не жить тебе,  —  словно сквозь толщу вод, различил он за спиной голос ненавистного Семена.  —  Тут тебе не Европа. Тут тебя никто не спасет.


* * *

Прошло три недели.

За это время Збигнев Звежинецкий окончательно освоился в стенах российского следственного изолятора. Поляк уже выучил несколько десятков несложных русских фраз и уже знал значение ключевых тюремных понятий, которые в пору его школьной юности наверняка не изучались на уроках «ензыка российскего»: «пайка», «малява», «чифирь», «шнырь», «наехать», «кошмарить», а также некоторых других.

«Пайку» в российской тюрьме Збигнев находил невероятно маленькой и совершенно несъедобной. Если бы не сердобольный адвокат, убедивший администрацию СИЗО в необходимости подкармливать своего подзащитного, молодому поляку пришлось бы туго.

«Малявы» иногда приходили в камеру, где содержался пан Звежинецкий. Доставляли их или по «дорогам», или через баландера. Однако содержание «маляв» выглядело странным и донельзя загадочным. К тому же тюремная переписка зачастую велась на иностранных языках, и русские арестанты-»первоходы» долго ломали голову, что означают загадочные фразы вроде «Рикардо ищет Хосе» или «Билл просит Мика о греве». Даже опытные «бродяги», впервые «заехавшие» на «Водный стадион», первое время думали, что «Рикардо», «Хосе», «Билл» и «Мик»  —  уголовные клички каких-то неведомых им авторитетных пацанов.

Чифирь Звежинецкий впервые попробовал на «больничке», куда его определили после избиения. Целых два дня Збигнев провел на больничной койке, уверенный, что хоть тут его никто не тронет. Чифирь очень понравился молодому поляку: напиток, приготовляемый из невероятного количества чая, просветлял сознание, успокаивал, настраивая на философское осмысление действительности.

Действительность, однако, не радовала: сразу же по возвращении из «больнички» Збигневу было объявлено, что отныне он будет исполнять обязанности «шныря», то есть постоянного уборщика в камере. Поляк попытался было слабо заикнуться о «колейцы для вшистких», то есть очереди для всех, однако староста Семен, «наехав» на него, посулил кары куда более страшные, чем недавнее избиение, тем самым окончательно «закошмарив» незадачливого арестанта.

И Збигневу не оставалось ничего иного, как смириться со столь незавидной участью.

Уборка камеры занимала едва ли не половину дня. Плюнув на свой внешний вид, «шнырь» с тряпкой в руках лазил под «шконками», до зеркального блеска тер унитаз, скреб доски стола и трижды в день мыл за сокамерниками посуду. Ему приходилось убирать даже за неграми, которых гордый поляк презирал за нелюбовь к личной гигиене. Иногда староста Семен устраивал проверки, и в случае недовольства на «шныря» сыпались удары. Битье не причиняло особых физических страданий, но было очень болезненным для самолюбия лучшего выпускника Варшавской политехники и одного из самых талантливых компьютерщиков Польши.

Пан Збигнев находил такое положение вещей унизительным и несправедливым.

 —  Ту ест правдзивы шок,  —  часто повторял он самому себе: мол  —  это настоящий ужас; как и многие люди, лишенные постоянного общения, поляк нередко разговаривал сам с собой.

Но сделать все равно ничего не мог: как объяснил ему адвокат, знавший тюремные порядки, в любой другой камере «шныря» ожидала та же участь.

Перспективы хода уголовного дела внушали еще меньший оптимизм: и адвокат, который делал для клиента все, что мог, и представитель посольства, постоянно державший контакт со следователем, в один голос уверяли, что знакомство с российской пенитенциарной системой продлится как минимум еще несколько лет. Контакты по линии Интерпола, протоколы технических служб ФСБ и ФАПСИ убедительно доказывали не только попытку несанкционированного копирования компьютерной информации на Кипре, но и инфицирование ЭВМ в венгерском банке. Да и «русские мафиози», давно выпущенные на свободу, дали показания против Збигнева, ставшего для них отыгранной картой. С их слов выходило, что поляк просто нанял их для охраны. Мол, ни Антон, ни Паша компьютерной грамоте не научены, у обоих одинаковое образование по 10 классов да по пять лет лагерей общего режима... Какие там еще ЭВМ? Просто сидели, мол, рядом, в квартире, охраняли  —  а вот и соответствующий договор Звежинецкого с охранным агентством «Марс», которое имеет соответственную лицензию. А что, мол, этот польский «ботаник» на компьютере своем вытворял, не в их компетенции. Так что, гражданин следователь, все по закону...

И получалось, что виноват в этом преступлении исключительно хакер  —  специально, гад такой, приехал в Москву, специально снял квартиры в Измайлове и Сокольниках, специально поставил там компьютеры, чтобы под черным флагом пиратствовать в Интернете.

 —  И цо мне светит?  —  на ломаном русском спросил поляк.

 —  Максимальный срок  —  пять лет лишения свободы,  —  вздохнул адвокат.  —  Видимо, учитывая особую тяжесть содеянного, обвинение будет настаивать на таком приговоре. Я, конечно, буду настаивать на том, что тебя завлекли обманом, но ведь оба эпизода компьютерного взлома доказываются неопровержимо.  —  Несомненно, защитник имел в виду протоколы технических служб ФСБ и ФАПСИ.  —  Да и ты во всем признался. Вряд ли суд согласится применить к тебе штраф, даже максимальный, хотя такое наказание и предусмотрено по двести семьдесят второй. Хакерство еще довольно редко, и потому из твоего дела попытаются сотворить образцово-показательный процесс, чтобы другим неповадно было. Так что думай, как будешь на зоне сидеть. А пошлют тебя, скорее всего, на Урал  —  есть там одна ИТК для иностранцев.

Думать об этом не хотелось. Уж если тут, в самой лучшей московской тюрьме Збигнев попал в столь незавидное положение  —  страшно подумать, что ждет его на какой-то страшной «зоне»! Последнее слово стойко ассоциировалось в сознании иностранца с ГУЛАГом, Солженицыным, диссидентами и Сибирью. Збигнев вроде бы слышал, в русских лагерях заключенные голодают, воруют у панов вертухаев немецких овчарок, крутят из них котлеты и режут друг друга ножами из-за буханки хлеба. Он даже слышал, что российские зэки в этих страшных «зонах» склонны к неслыханным извращениям, совокупляясь со всем, что движется, включая домашних животных, птиц и чуть ли не насекомых. Но, опять-таки по слухам, любимым русским извращением является однополая любовь  —  говорят, что любой зэк, не понравившийся паханам, то есть самым страшным уголовникам, обязан отдаваться анально и орально всем желающим.

Несколько месяцев назад Збигнев ни за что бы не поверил, что в конце второго тысячелетия возможно подобное варварство. Но после всего пережитого в российской тюрьме поляк поверил бы и не такому...

Звежинецкий размышлял над своими перспективами несколько дней. И чем больше размышлял, тем тверже утверждался в мысли: необходимо как можно скорей признаться в бегстве из-под следствия варшавской криминальной полиции. То, что сравнительно недавно казалось ему худшим исходом, теперь выглядело единственным спасением.

И потому, едва переступив порог следовательского кабинета, подследственный с ходу заявил:

 —  Хцял бы зробиць заяву...

Мол, хочу сделать заявление.

 —  Делай,  —  вздохнул следователь и, разложив перед собой чистые листки протокола допроса, приготовился записывать...


* * *

После своего заявления Збигнев Звежинецкий пробыл на «Водном стадионе» еще полтора месяца: сперва ждал ответа из Варшавы, затем  —  окончания бюрократической волокиты между российским МВД и варшавской криминальной полицией, затем  —  конвоиров из Польши: по нормам международного права его должна была экстрадировать на Родину польская полиция.

После долгих консультаций с МИДом, РУОПом, ФАПСИ, Минюстом и Следственным комитетом было принято решение: выдать Звежинецкого польскому правосудию.

Что и было сделано.

Следствие в Польше длилось почти полгода  —  все это время Збигнев сидел в родной тюрьме на Раковецкой, наслаждаясь комфортом, либеральностью порядков и благодарностью сокамерников за умело сваренный чифирь. Варшавский воеводский суд определил ему меру наказания в пять лет лишения свободы. Хакер выслушал приговор на удивление спокойно, мысленно радуясь, что наказание придется отбывать среди цивилизованных сограждан, а не жутких российских уголовников на какой-то кошмарной «зоне».

Публикации об этом громком уголовном деле, интервью осужденного и его портреты украсили собой многие польские газеты. В то время один из авторов этой книги жил в Варшаве, где по материалам в прессе и ознакомился с делом компьютерного взломщика, столь же захватывающим, сколь и поучительным.

Возможно, невероятные приключения польского хакера для России, где излюбленным оружием со времен Родиона Романовича Раскольникова является не персональная ЭВМ, а обыкновенный топор, выглядят чуть нетипично.

Однако с компьютеризацией страны прогрессирует и компьютерный взлом, и вполне возможно, лет через десять хакерство станет не менее популярно, чем понятное всем и каждому убийство неверной жены или надоедливой тещи.

А потому, на наш взгляд, это экзотичное преступление, равно как и перипетии наказания за него, достойны украсить собой наше невыдуманное повествование о Москве тюремной.

Мент

 

СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР Г. СЕРПУХОВА

«МЕНТ»

Не произноси ложного свидетельства
на ближнего твоего.
Ветхий Завет

 1. Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности  —  наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

2. То же деяние, соединенное с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления,  —  наказывается лишением свободы на срок от трех до десяти лет.

Статья 299 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Дмитрий Иванович Макаров никогда не причислял себя к неудачникам. Скорее наоборот: оснований радоваться жизни было более чем достаточно. Собственный бизнес (небольшая сеть продуктовых магазинов в Подмосковье) приносил стабильный доход. Жена по-прежнему оставалась скромной, покорной и ласковой. Новенький джип «Линкольн Навигатор», стоящий во дворе на Кутузовском, радовал сердце. А богатый жизненный опыт позволял надеяться, что жизнь и впредь будет такой же стабильной, спокойной и размеренной...

В свои неполные сорок четыре года Дмитрий Иванович сменил несколько занятий. Но пятнадцать лет, отданные службе в милиции, до недавнего времени составляли предмет особой гордости коммерсанта. Ведь именно с этой службы и началось его восхождение к жизненным вершинам.

Памятью о тех славных временах стали многочисленные грамоты МВД, развешанные на ковре в спальне...

(По просьбе правоохранительных органов авторы сняли многие географические названия, изменили некоторые документальные данные, а также Ф.И.О. главного героя.)

...Еще в Ленинградской высшей школе милиции курсант Макаров зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Отличник боевой и политической подготовки, он был подчеркнуто вежлив, в меру инициативен и показательно трудолюбив. Уже тогда в Дмитрии Ивановиче прорезались качества, которые и позволили сделать карьеру: голый прагматизм, избавление от совести и морали, умение изображать нужные чувства, а главное  —  полное равнодушие ко всему, что не способствовало успеху.

Обладая весьма посредственными способностями, Макаров тем не менее закончил «милицейскую академию» с отличием. Экзаменаторы снисходили к оправданиям: из дома не помогают, в армии позабыл школьный курс, много общественной работы. Весьма кстати пришлось и умение подольститься к нужным людям: командиру роты, начальнику курса и преподавателям.

Получив распределение в родной подмосковный городок, Дмитрий Иванович заступил в должность оперативника местного ГОВД.

Молодой опер сразу же зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Он был старателен, понятлив, исполнителен, но скромен и не горд: если в отделении не было служебной машины, он запросто отправлялся на выезд автобусом. Не отказывался Дмитрий Иванович и от общественных поручений: стенгазета, которую он выпускал, с милицейской четкостью излагала директивы начальства. Отчетность Макарова ставилась в пример другим сотрудникам, а по показателям раскрываемости он уже через год вышел на первое место по горотделу. Но больше любых премиальных оперативник любил похвалы руководства: на простом, бесхитростном лице Дмитрия Ивановича была написана готовность совершить любой самый бессмысленный и гнусный приказ даже не за вознаграждение  —  просто за поощрительную улыбку начальника.

Даже с бесшабашными местными блядями Макаров путался как-то лениво и безрадостно. Ведь блядь не могла быть начальником, а похвала ее стоила не больше бутылки портвейна, которая обычно выставлялась девкам в преддверии любовных утех.

 

СПРАВКА ОСОБОГО УЧЕТА И ПРОВЕРКИ СЛУЖЕБНО-ДОЛЖНОСТНОГО И ЛИЧНОГО ПОВЕДЕНИЯ

Ф.И.О.: Макаров Дмитрий Иванович

год рождения: 1957

соц. происхождение: из служащих

национальность: русский

семейное положение: женат

образование: высшее (Ленинградская ВШМ)

Макаров Д.И. окончил ЛВШМ МВД СССР в 1984 году

Последовательно занимал должности инспектора, оперуполномоченного уголовного розыска ГОВД, зам. начальника отдела криминальной милиции ГОВД.

В структурах МВД с 1979 года. За это время зарекомендовал себя как инициативный, исполнительный оперработник, грамотный офицер. Проводит большую работу по раскрытию и профилактике правонарушений.

Благодаря высокому профессионализму Макарова Д.И. было раскрыто несколько особо тяжких преступлений.

Принимал активное участие в выявлении каналов доставки в Подмосковье наркотиков.

Макаров Д.И.  —  сильный и грамотный работник.

Процент раскрываемости преступлений стабильно высок.

Располагает плотной и эффективной сетью агентуры.

Постоянно повышает свои профессиональные и общеобразовательные навыки.

Поведение Макарова Д.И. регулярно проверялось надзорными службами Управления собственной безопасности МВД  —  периодическим телефонным аудиомониторингом и наружным наблюдением.

Вне работы склонен к употреблению алкоголя, пьянеет медленно. По сообщениям «смежных» агентов, внеслужебных связей практически не поддерживает, профессиональных разговоров вне работы не ведет никогда. Компрометирующих контактов не зафиксировано.

Жена Макарова Елена Николаевна, 1966 года рождения, работает зав. производством на хлебобулочном комбинате. Макарова Е.Н. морально выдержанна, характеризуется администрацией, соседями и агентурой положительно. К мужу относится с уважением.

Макаров Д.И. физически подготовлен хорошо, владеет основами рукопашного боя.

Имеет пулевое ранение. Военно-медицинской комиссией признан к прохождению службы годным. Награжден многочисленными знаками отличия и грамотами МВД РФ.

 РЕЗЮМЕ:

Макаров Д. И. является высокоэффективным оперативно-розыскным работником.

Инспектор-куратор УСБ МВД РФ (подпись)

 

Ни многочисленные проверяющие из Управления собственной безопасности, ни начальник городской милиции, ни другие милицейские командиры не рассмотрели в «высокоэффективном оперативно-розыскном работнике» его истиную сущность карьериста и стяжателя.

Надевая китель с милицейскими погонами, люди получают огромную власть над согражданами. И далеко не все могут выдержать такое испытание... Ведь власть эта сулит огромные возможности и для личного обогащения. А потому шантаж и вымогательство в МВД  —  дело обычное.

Для многих служба в милиции  —  высокодоходный бизнес. Известны и таксы за те или иные услуги. Закрытие уголовного дела колеблется от тысячи рублей у деревенского мента до пятидесяти тысяч долларов, если речь идет о Центральном аппарате МВД. Возбуждение уголовного дела против конкурентов, омоновские «маски-шоу», наезд ОБЭПа  —  все имеет свою цену.

Да и пытки, процветающие в ментуре, ни для кого уже не секрет...

Первое время Макаров не бурел и не зарывался. Он действительно считался высококлассным сыскарем. Правда, «оперативно-следственные методы» лейтенанта угро не отличались изысканностью: подставы, шантаж, избиения. Впрочем, в ментуре на это никто не обращал внимания  —  иных методов работы тут и не представляли.

Дмитрий Иванович уверенно двигался по служебной лестнице. К началу девяностых он, будучи майором, занимал должность зам. начальника уголовного розыска. И, выйдя на прямую, решил, что теперь ему можно все...

В те далекие уже времена на Москву наводила ужас оргпреступная группировка, базировавшаяся в этом городке. Костяк составляли вышедшие «в тираж» спортсмены: наглые, самоуверенные и безжалостные. «Спортсмены» специализировались на рэкете, выбивании долгов и банальном «крышевании». «Процент за охрану» отстегивали все: от таксистов и «плечевых» проституток до банкиров и директоров государственных предприятий. Воровские «понятия» были чужды новым русским бандитам: несколько столичных «авторитетов», попытавшихся договориться с гангстерами, стали жертвами киллерских отстрелов. И вскоре сомнительная слава «организованной спортивности» разнеслась по всей европейской России.

Первое время местные правоохранители пытались сдерживать бандитский беспредел. Однако возможности нищих ментов были несопоставимы с потенциалом мощнейшей «бригады». Да и многие люди в погонах  —  далеко не ангелы. К тому же гангстеры оказались людьми неглупыми, быстро поняв: с ментурой лучше дружить. Так милиция и бандиты пришли к полюбовному соглашению: мы изображаем видимость борьбы с оргпреступностью, а вы, особо не беспредельничая в нашем городке, негласно поднимаете благосостояние некоторых граждан начальников...

И вскоре выгоды таких отношений стали очевидны. Уличная преступность быстро сошла на нет: бандитам нужен порядок в городе. Также сошли на нет и уголовные дела против «организованной спортивности». Зато на северо-восточной окраине выросли коттеджи из «кремлевского» кирпича: начальника ГОВД, помощника городского прокурора, председателя суда...

Не стал исключением и начальник криминальной милиции, друг и постоянный собутыльник Дмитрия Ивановича. О его связях с криминалом знали многие, но никто, в том числе и собственная безопасность, не спешили с разоблачениями...

Как-то незадолго до нового, 1995, года он предложил Макарову посидеть в ресторане: мол, дело есть, побазарить надо. Проницательный сыскарь сразу же понял, о чем пойдет речь. Несколько месяцев назад бандюки расстреляли «Форд» местного предпринимателя. Преступление вышло громким: за последние полгода в городке никого не отстреливали. И хотя заказчиков знал весь город, опера не спешили их «закрывать». Следствие сознательно тормозил начальник криминальной милиции. Видимо, о причинах этого торможения он и собирался побеседовать со своим заместителем.

Главный сыскарь города начал издалека. Мол, мы службе в «органах» лучшие годы отдали, ворами да бандитами, которых мы с тобой позакрывали, десяток лагерей укомплектовать можно. А что мы за это получим лет эдак через пять? Копеечную пенсию и льготы по оплате коммунальных услуг? Похороны за счет ментуры да некролог на последней странице «Вечерки»?

 —  И что ты предлагаешь?  —  напрямую спросил Дмитрий Иванович.

 —  Ты ведь расстрелом «Форда» занимаешься?

 —  Я. И я даже знаю, чьих рук это дело. Да и ты, как я понимаю, тоже...

 —  Короче, дело надо срочно закрыть, а убийц найти. Только не тех, на кого ты подумал... Ты понимаешь, что я имею в виду?

 —  Должностной подлог?  —  уточнил Макаров открытым текстом.

 —  Профессиональный риск будет оплачен по высшей таксе. Держи.  —  Осмотревшись по сторонам, собеседник сунул под столиком белый конверт.  —  Дима, ты же у нас профи! Придумай что-нибудь. А потом, не забывай, что нераскрытые убийства портят статистику. Тебе это надо?

Несколько секунд в Дмитрии Ивановиче происходила отчаянная борьба, которую моралист называл бы борьбой добра и зла, а психолог  —  борьбой между страхом разоблачения и стяжательством.

Стяжательство победило.

Оно-то и понятно: перед глазами Макарова было немало примеров куда более масштабной и, главное, безнаказанной коррупции...

Денег в конверте оказалось немало: десять тысяч долларов. Что составляло зарплату рядового оперативника за сорок пять лет беспорочной службы.

Макаров понимал: риск засыпаться слишком велик. Но понимал он и другое  —  передав деньги из рук в руки, начальник криминальной милиции сознательно связывает себя круговой порукой. Ведь решить столь незначительное дело он мог и сам, не прибегая к помощи заместителя! Зато в случае неприятностей с УСБ оба милиционера, спасая себя, будут вынуждены выгораживать друг друга. «Предварительный сговор» может серьезно осложнить их жизнь.

 —  Столько же получишь, когда все решишь,  —  как бы между делом пообещал собеседник.

 

ИЗ МЕМОРАНДУМА ИНСТИТУТА СОЦИОЛОГИИ РФ:

По мнению экспертов и предпринимателей, взятки платят 82% всех российских предпринимателей. В 2002 году россияне израсходовали на взятки около 33,5 млрд. долларов. Структуры МВД по уровню коррумпированности традиционно стоят на одном из первых мест...

 

Однако полученные деньги следовало отработать: как можно быстрей «закрыть» какого-нибудь безответного фраера, готового взвалить на себя «грузняк» по 105-й «мокрой» статье. И уже на следующий день, просматривая картотеку, Дмитрий Иванович понял, как это сделать.

Последнее время в милицейских сводках нередко фигурировал некто Щукин В.С., двадцати двух лет от роду, более известный под кличкой Рыба. Молодой человек несколько раз попадал в поле зрения правоохранителей, в основном  —  за мелкое хулиганство. Однако недавно Щукин получил условный срок за хранение огнестрельного оружия. Осведомитель сигнализировал, что видел у молодого человека пистолет времен Второй мировой войны. Обыск подтвердил правоту стукача: из тайника на балконе был извлечен старенький «ТТ» без обоймы и патронов, видимо, найденный на местах былых сражений. Рыба получил три года с отсрочкой приговора. Жил он один, без родителей (мать умерла при родах, а отец, став виновником автоаварии, сгинул где-то в зауральском лагере). Тихая бабушка-пенсионерка вряд ли могла заступиться за внука.

И статья, и фигурант выглядели вполне подходяще. К тому же, как сообщала агентура, в ночь киллерского расстрела «Форда» гр. Щукин В. С. дома не ночевал...

Спустя несколько часов подозреваемый  —  высокий худощавый юноша с застенчивым взглядом и большой светло-коричневой родинкой на шее  —  уже сидел в кабинете сыскаря.

Дмитрий Иванович повел беседу профессионально и грамотно. Приязненно улыбнулся, бросил пару фраз о перспективах футбольного чемпионата и бабьем лете, необычно теплом в этом году. Завистливо повздыхал  —  мол, ему бы, оперативнику, возможности юноши: свободное время, сам себе хозяин... Предупредительно предложил закурить. Затем поинтересовался жизненными планами собеседника и, узнав, что молодой человек намерен продолжать учебу в медицинском институте, похвалил его за выбор самой гуманной в мире профессии. А потом, как бы между прочим, извлек из сейфа несколько отстрелянных гильз, подобранных на месте убийства, и фотографии изрешеченного «Форда».

 —  Ты за что бизнеснюгу замочил?  —  вежливо осведомился Макаров.

 —  Я? Замочил? Да что вы!  —  неподдельно удивился Щукин.

Затем последовал еще один вопрос: где молодой человек провел прошлую ночь? Ответ заставил оперативника довольно улыбнуться: с горячностью, свойственной юности, Рыба сказал, что это  —  его личное дело, и никого, даже милицию, касаться не должно.

 —  Не хочешь сознаваться  —  твое дело,  —  равнодушно кивнул оперативник и вызвал в кабинет двух рослых сержантов.

Вопреки ожиданиям, выколачивать признание пришлось довольно долго.

Сперва на голову подозреваемого натянули противогаз, то и дело перекрывая доступ воздуха. Излюбленный милицейский прием, именуемый «слоником», не помог. Раздосадованные милиционеры приковали юношу наручниками к батарее центрального отопления и принялись методично избивать валенками, набитыми песком. Удары такими приспособлениями весьма болезненны, но в то же время не оставляют никаких следов для медицинского освидетельствования. Обвиняемый в убийстве стоически перенес и это истязание, и даже двухчасовую «ласточку» (так называемое взнуздание). Раздосадованный Макаров решил применить старую добрую пытку электротоком. То, что не удалось решить при помощи «ласточки», валенка и противогаза, благополучно решилось при помощи проводков, подсоединенных из розетки к половым органам молодого человека. Спустя каких-то пятнадцать минут Щукин, вконец обессилев, согласился подписать что угодно, лишь бы его прекратили мучить.

Сотрудники милиции быстренько надиктовали молодому человеку «явку с повинной». Спустя полтора часа двое алкашей, подкармливаемых ГОВД, признались, что видели, как в день убийства Щукин вертелся рядом с гаражом, подле которого расстреляли «Форд» бизнесмена. Но самые замечательные результаты дал обыск в квартире Рыбы. В ящике письменного стола был обнаружен магазин к автомату «АКСУ» с пятью патронами калибра 7,62. Понятые (другие алкаши) с готовностью подтвердили факт изъятия явно подброшенных боеприпасов. Магазин с патронами стал основным вещдоком в уголовном деле по статье 105, части второй, пункта «е», а «чистосердечное признание» и свидетельские показания ханыг  —  главными аргументами обвинения. Предыдущая судимость по «оружейной» статье серьезно усугубляла положение подследственного.

Спустя полгода состоялся суд. И хотя подсудимый кричал о пытках и фальсификации, вина его не вызывала сомнений даже у защиты. Согласно приговору, гражданин Щукин В. С. получил десять лет лишения свободы с отбыванием срока заключения в исправительно-трудовом учреждении строгого режима.

Правда, спустя полгода криминальная милиция соседнего городка все-таки «закрыла» бандитов, которые признались в расстреле коммерсантского «Форда». Но местные опера грамотно переиграли ситуацию, предложив подследственным взять на себя несколько других «висяков».

Первый опыт обрадовал Макарова. Зарабатывать похвалу начальства за своевременное раскрытие преступления, да еще иметь за это огромные суммы  —  что может быть лучше?


* * *

Спустя несколько лет в России наступила эпоха так называемых «красных» и «черно-красных крыш». Лидеры оргпреступных группировок из «организованной спортивности» довольно быстро осознали, что отстегивание денег ментам выгодно хотя бы потому, что гарантирует безопасность. К тому же разделение обязанностей между бандитами и правоохранителями способствовало необычайной продуктивности рэкета. Менты по своим агентурным каналам отслеживали потенциальных терпил и собирали на них компромат, иными словами  —  осуществляли «пробивку». Бандиты занимались силовыми «наездами». Когда же потерпевшие заявляли на бандитов, милиционеры грамотно отмазывали коллег.

Братва, придерживавшаяся старых воровских традиций, была в шоке. «Эти спортсмены из Подмосковья вообще оборзели. На «стрелки» с ментами приезжают на мусорских машинах с мигалками!»  —  с ужасом пересказывали друг другу татуированные блатюки новые реалии бандитской России.

Дмитрий Иванович был слишком умен, чтобы не влезать в подобные авантюры. Ему было достаточно разовых сумм, которые через начальника отстегивали местные гангстеры. А отстегивали они за все: развал уголовного дела, горячую оперативную информацию, показания агентуры... В то же самое время репутация Макарова оставалась безукоризненной. Профилактические проверки, скрытно устраиваемые УСБ, не выявили ничего противозаконного.

О Рыбе он и думать забыл: не он первый, не он последний...


* * *

Спустя два года Дмитрий Иванович уволился из «органов». Он понимал: сколько веревочке ни виться, а она рано или поздно свивается в петлю. Главным было уйти вовремя. Макаров не жалел ни о десяти годах, отданных милиции, ни о том, что ушел именно теперь и по собственной инициативе. Опасная и трудная служба исчерпала себя, как артезианская скважина или золотоносный слой. Все, что можно было получить от ментуры, Дмитрий Иванович получил: отличную трехкомнатную квартиру, репутацию честного и принципиального офицера, а главное  —  обширные связи, которые помогли ему в дальнейшем. Да и деньги он скопил немалые...

Милиция стала жизненным трамплином, но ведь на трамплине не принято останавливаться. С него надо прыгать!

Средства, накопленные за время службы в угро, бывший сыскарь осторожно и грамотно вложил в собственное дело. Открыл ООО, оформленное на имя жены, и занялся торговлей продуктами. Старые связи и знание законодательства позволяли быстро наладить коммерцию. Местные гангстеры даже не пытались наезжать  —  видимо, в знак признания старых заслуг отставного милиционера.

Бизнес шел очень успешно, и уже через год Дмитрий Иванович стал владельцем небольшой сети продуктовых магазинов в Подмосковье. География бизнеса расширялась: Зеленоград, Клин, Люберцы, Подольск...

Вскоре Макаров почти перестал вкладывать деньги в расширение торговли, тратя доходы исключительно на свои нужды. Сперва появилась новая «девятка», затем  —  не очень подержанный «Мерседес», а через полтора года  —  новый джип, темно-вишневый «Линкольн Навигатор». Плюс  —  еще одна квартира в Солнечногорске, предусмотрительно записанная на жену. Плюс  —  квартира в Подольске, оформленная на тещу. Плюс  —  квартира в Москве, на Кутузовском, где Дмитрий Иванович и поселился с семьей.

Правда, в 1998 году произошло весьма неприятное событие. В ходе операции «Чистые руки», начатой в органах МВД с подачи тогдашнего министра Анатолия Куликова, практически все милицейское начальство было уволено. Лидеры «организованной спортивности» отправились мотать долгие сроки. Не меньшие сроки получили и многие их покровители.

Уже много позже в городке появилась красивая легенда. Якобы некий ветеран войны со слезами на глазах пришел в московский ГУБОП с благодарностью: мол, якобы милиционеры «вторично освободили город» от бандитской оккупации. Первое освобождение случилось в 1942 году, но тогда оккупантами были фашисты...

Бывший начальник криминальной милиции был осужден за коррупцию. Однако Макарова, естественно, не сдал: формулировка «предварительный сговор» сулила ему куда больший срок!


* * *

В конце того же года Дмитрий Иванович дошел до очевидного: честная коммерция в России невозможна. Бизнесмен успешно избегал частного рэкета, но уберечься от государственного не было никакой возможности.

Именно потому Макаров начал заниматься тем, чем занимаются многие: гнать через магазины «левую», неучтенную продукцию, и прежде всего  —  «самопальную» водку из спирта осетинского производства. Он предусмотрел почти все: и сертификаты, и бухгалтерию, и даже «двойные» кассовые аппараты. Но ведь абсолютно всего не предусмотришь!

В начале 1999 года к Дмитрию Ивановичу нагрянули опера ОБЭПа. К тому времени у Макарова почти не осталось никаких связей в ментуре: кто-то перевелся в другие структуры, кто-то написал рапорт, а кто-то, как бывший начальник, пошел греметь котелками на ментовскую зону «Красная шапочка», что под Нижним Тагилом.

Борцы с экономической преступностью быстро напомнили бизнесмену главный принцип капитализма: «Делиться надо!..»

Бывший мент не внял голосу разума.

На чем и погорел.

Спустя неделю налоговая полиция и оперативники отдела по борьбе с экономическими преступлениями обнаружили на подмосковном складе, принадлежащем честному предпринимателю Макарову Д. И., огромную партию водки завода «Кристалл». Экспертиза установила, что водка поддельная. Поддельной оказалось и документация. Пояснить происхождение спиртного бизнесмен не сумел. Этого было вполне достаточно для возбуждения против него уголовного дела. Дело тянулось почти год, и Дмитрий Иванович за взятку получил условный срок без конфискации имущества. Оставалось только благодарить судьбу, что он так дешево отделался. Однако настоящие неприятности были впереди...

Спустя несколько месяцев, проезжая по ночной Москве, бизнесмен сбил одинокого пешехода. Сидевший за рулем Макаров был пьян, свидетелей автоаварии не было, и потому он посчитал за лучшее скрыться. Однако номер его джипа случайно зафиксировала видеокамера наружного наблюдения сберкассы. Зная госномер машины, не составляло большого труда вычислить и ее владельца. Беглый осмотр джипа убедил оперов, что они не ошиблись: разбитый поворотник и вмятина на крыле выдавали владельца с головой. Спустя полчаса милиционеры защелкнули на запястьях бывшего коллеги наручники.

Сбитого пешехода так и не довезли до операционной. Пострадавший скончался прямо в реанимобиле. Это обстоятельство сильно повлияло на судьбу Дмитрия Ивановича...

Ни блестящее милицейское прошлое, ни старые связи не помогли арестованному. Самым неприятным в этой истории стало место заключения, где Дмитрию Ивановичу предстояло провести время до суда. Уже в камере изолятора временного содержания бывший милиционер понял, почему его направляют не в московское СИЗО, а в подмосковное, серпуховское, иногда именуемое «Серпами». И дело не только в переполненности московских тюрем. Следственные изоляторы Подольска и особенно Серпухова зачастую сознательно выбираются для той категории подследственных, на которых следует надавить. Отдаленность от Москвы не позволяет арестантам регулярно встречаться с родными, близкими и особенно с адвокатами. Последнее обстоятельство вносит свои коррективы в следственный процесс.

Уже перед самым отправлением в серпуховское СИЗО Макаров заявил, что он  —  бывший сотрудник милиции и потому имеет право ожидать суда не в общей камере с уголовниками, а в специальной. В ответ отставному майору равнодушно напомнили, что инструкция ГУИНа на этот счет на бывших сотрудников МВД, прокуратуры, ФСБ, ФАПСИ и судов не распространяется.

 —  Вот если бы на момент ареста вы носили погоны,  —  щурился следователь,  —  тогда другое дело... К тому же у вас уже есть непогашенная судимость. Так что сидеть будете на общих основаниях. Да не волнуйтесь  —  вы ведь давно уже в органах МВД не работаете. Спросят, кто такой  —  говорите, как есть: бизнесмен, коммерсант. А кем вы были когда-то, в камере не узнают...


* * *

Следственный изолятор города Серпухова относительно небольшой: не Лефортово, не Матросская Тишина и уж тем более не Бутырка. И порядки здесь куда либеральней, чем в Москве.

В 1992 году в этом СИЗО ожидал решения суда единственный на тот момент чеченский вор Султан Даудов, более известный как просто Султан. По свидетельству очевидцев, власть Даудова была ничуть не меньше, чем начальника СИЗО. Султан сам выбирал себе камеру и, имея доступ к личным делам подследственных, распоряжался, каких соседей по «хате» он желает видеть рядом с собой  —  в основном это были соотечественники, а также лидеры оргпреступных структур, так или иначе сотрудничающие с чеченской диаспорой (например  —  Григорий Соломатин, будущий убийца балашихинского авторитета Фрола). В камере Султана стояло несколько японских телевизоров, видеомагнитофон (новые кассеты поставлялись по списку из ближайшего видеопроката), музыкальный центр и мощный кондиционер. Пищу вор получал из дорогого ресторана, регулярно устраивая застолья для сокамерников. По договоренности с администрацией СИЗО, в камеру, где находились Даудов и его «пристяжь», нередко приводились подследственные девушки из женского корпуса. Султан деятельно поддерживал связь с волей, нередко посещался братвой (вор Калина, серпуховский авторитет Абрам).

На протяжении 1995 — 1998 годов в СИЗО г. Серпухова перебывало под следствием несколько сотен «пехотинцев» и лидеров низового и среднего звена солнцевской, люберецкой, измайловской, пушкинской, чеховской, коптевской, курганской, архангельской, новокузнецкой и ореховской оргпреступных структур, что позволяет говорить о «столичном» контингенте подследственных. Впрочем, основная часть подследственных арестована по статьям, никак не связанным с оргпреступностью: 112 («Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью»), 131 («Изнасилование»), 133 («Понуждение к действиям сексуального характера»), 158 («Кража»), 166 («Неправомерное завладение автомобилем»), 213 («Хулиганство»)...

Проштрафившиеся перед государством коммерсанты  —  также нередкие гости в Серпуховском следственном изоляторе. Типичные «бизнесменские» статьи  —  177 («Злостное уклонение от погашения кредиторской задолженности»), 179 («Принуждение к совершению сделки или отказа от ее совершения»), 188 («Контрабанда»).

Заехавший на «Серпы» бизнесмен (если это только не уголовный авторитет, который занимается легальным бизнесом) обычно попадает в мужицкое сословие. Если арестант оказывается с понятиями, щедро отстегивает на общак, не запарывает «косяков», то есть не совершает порочащих честного человека поступков, если он к тому же может за себя постоять  —  такой человек имеет все шансы стать авторитетным «мужиком», и к его мнению будут прислушиваться даже блатные. Многие коммерсанты не забывают о братве, даже выйдя на волю: так, московский бизнесмен Николай С-ов, просидевший в серпуховском ИЗ четыре месяца и выпущенный из-под стражи в зале суда «за отсутствием состава преступления», присылал на тюрьму «грев» для сокамерников вплоть до этапирования их в ИЗ № 77/3, Краснопресненскую пересылку.

Впрочем, все эти правила никоим образом не относятся к коммерсантам, запятнавшим свою биографию сотрудничеством с органами МВД...


* * *

Дмитрий Иванович никогда не считал себя человеком трусливым и малодушным. Во времена лейтенантской молодости Макаров схлопотал девять граммов в плечо: при задержании торговца наркотиками тот неожиданно открыл огонь из пистолета. Но тогда, в момент выстрела, он не успел почувствовать испуга  —  его перекрывал злой азарт погони.

Но это было давно. Считай  —  в прошлой жизни...

Теперь же, по дороге на «хату», двигаясь в геометрически правильных перспективах тюремного коридора, Дмитрий Иванович внезапно ощутил в себе безотчетную дрожь. Икроножные мышцы и кончики пальцев предательски задрожали. Неожиданно мерзко засосало в желудке. На лбу выступили крупные капли пота. Язык превратился в комок наждачной бумаги, сухо оцарапав небо.

Лязг открываемой двери  —  и лицо арестанта окатила волна теплого смрада. Меньше чем через минуту дверь закрылась, и Дмитрий Иванович остался один на один с камерой...

«Хата» была относительно небольшой и, что самое приятное, не переполненной. Интерьеры выглядели вполне типично для провинциальной тюрьмы. Двухъярусные «шконки», параша, умывальник, небольшое окошко, забранное в решетку. В углу  —  огромный, на полстены, японский телевизор, еще один телевизор поменьше и видеомагнитофон. Рядом с ним  —  музыкальный центр. У окна  —  несколько вентиляторов, на столе  —  закопченный электрочайник...

На «шконках» сидели люди. Заключенных было относительно немного, человек двадцать пять. Из-за жары торсы большинства арестантов были оголены, позволяя рассмотреть вытатуированные на них церковные купола, тигровые оскалы, кресты, цепи и прочие символы трудной жизни в неволе. За столом увлеченно играли в нарды двое: невысокий чернявый типчик с невыразительным мучнистым лицом, напоминавшим недопеченный блин, и высокий мужчина неопределенного возраста, с угрюмой физиономией и телом, сплошь испещренным фиолетовыми наколками.

Наметанный взгляд бывшего оперативника сразу же определил, что любители нард принадлежат к блатным, которые наверняка и держат на этой «хате» масть.

И не ошибся...

Новичок откашлялся в кулак.

 —  Здравствуйте всем,  —  произнес он, но приветствие получилось каким-то блеклым и невыразительным.

 —  Никак первоход,  —  оценил чернявый, передвигая нарды.

Его напарник отложил игральные кости и обернулся.

 —  Ну, здравствуй... Проходи, не менжуйся.

Дмитрий Иванович сделал несколько шагов вперед и тут же заметил на шее одного из блатных светло-коричневую родинку. И деталька эта показалась бывшему оперативнику, обладавшему отличной зрительной памятью, чем-то знакомой...

Обладатель родинки отодвинул доску в сторону и с интересом взглянул на новичка.

 —  Ты кто?

 —  Бизнесмен,  —  стараясь вложить в собственные интонации как можно больше равнодушия, ответил Макаров.

 —  Давно закрыли?

 —  С неделю. До этого на ИВС сидел.

 —  Поня-ятно. А бизнесом каким занимаешься?

 —  Да так  —  трусы-носки секонд-хенд в Америке покупаю, тут продаю,  —  попытался было отшутиться Дмитрий Иванович.

 —  Ну и как  —  успешно?

 —  Да по-всякому...

 —  Ладно, ты мне пургу не гони, я те не следак. Со «смотрящим» трешь,  —  сурово прервал блатарь и, взглянув на собеседника так, что тому сразу же сделалось не по себе, вкрадчиво поинтересовался:  —  Так чем занимаешься? Только конкретно!

Дмитрий Иванович был краток и деловит. Он честно рассказал и о своей подмосковной сети магазинов, и о ДТП, виновником которого стал.

Макаров говорил спокойно, сдержанно, но все это время, словно завороженный, смотрел на светло-коричневую родинку, темневшую на шее «смотрящего». А блатарь, в свою очередь, не сводил с говорившего тяжелого, придавливающего взгляда...

 —  Постой, постой,  —  прервал он новичка,  —  с магазинами твоими херовыми все ясно. А раньше чем занимался?

 —  Киоски на рынке держал.

 —  А до киосков?

 —  Разрешения и лицензии выбивал, чтобы торговать.

 —  Да не о том я. Ты ведь не сразу бизнесменом-то родился. Кем раньше-то был?

 —  Работал.

 —  Где?

Макаров промолчал. К своему ужасу, к концу беседы он уже узнал обладателя светло-коричневой родинки на шее. Да, тот самый Щукин В. С., которого он когда-то бросил в мутные воды исправительно-трудовых учреждений, выплыл в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Правда, годы, проведенные Рыбой за колючей проволокой, остались за кадром, но, судя по татуировкам, в местах не столь отдаленных бывший клиент обрел немалый авторитет. Да и статус «смотрящего» свидетельствовал о многом...

 —  Так где ты работал?

Этот вопрос вновь остался без ответа.

Неожиданно блатной пружинисто поднялся и, неторопливо шагнув вперед, произнес  —  но не первоходу, а братве, сидящей на шконках:

 —  Пацаны! Вот он  —  мусор.

 —  Где?

 —  В натуре отвечаю! Барбосом в уголовке служил!

 —  Во бля, делов!  —  воодушивилась братва, и Дмитрий Иванович буквально физически ощутил флюиды ненависти.

 —  Братва, тихо! Я говорю,  —  немного повысил голос Щукин, и сокамерники стихли.  —  Когда-то эта гнида поломала мне жизнь. Он тогда опером работал, серый макинтош носил... Там местные спортсмены коммерса вальнули, а он на меня ту мокруху повесил... Помнишь, как ты, марамойка гребаная, меня током пытал? А как валенком с песком по ребрам бил  —  помнишь? А «слоника», когда противогаз на меня надевал и шланг пережимал? А как я в укрутке «ласточкой» в твоем кабинете валялся? А как потом «явку с повинной» диктовал?

Дмитрий Иванович не ожидал этой встречи. Физиономия бывшего оперативника в одночасье сделалась серой, будто вылепленной из глины. Он был готов к любому повороту событий, но только не к такому. Да, все правильно: земля круглая, мир тесен. Но чтобы мир оказался тесным настолько, смог уменьшиться до размеров тюремной «хаты»...

А «смотрящий» продолжал:

 —  Ты меня еще спрашивал, где я был в ту ночь, когда коммерса вальнули. У биксы я одной был, у соседки, да по молодости палить ее не хотел. А ты... Автоматный рожок мне какой-то подсунул. Лжесвидетелей нанял. Я в тот год в институт хотел поступать, на детского врача учиться! И поступил бы! Ты понимаешь, блядь ты мусорская, что ты мою жизнь искалечил?!  —  И, не в силах себя сдержать, Щукин смачно плюнул в лицо бывшего милиционера.

Тот был обескуражен настолько, что даже не вытер плевок, и слюна, стекая по лицу, повисла на его кончике носа.

 —  Да че с бычьем этим рогатым базарить!  —  Неожиданно в руке чернявого типчика блеснуло «весло», то есть заточенная ложка.  —  Валить его на хер!

Спустя мгновение Макаров наверняка бы хлюпал кровавой жижей на цементном полу, но Рыба, мягко и властно перехватив татуированную руку с лезвием, произнес:

 —  Погоди, Шпала, это для него слишком просто. Мы с ним по-другому разберемся... И вообще  —  надо, чтобы все было по правилам.

«Смотрящий» неторопливо подошел к окну, выключил вентиляторы и крикнул громко:

 —  Тюрьма, слушай! Это Рыба, из сорок девятой «хаты». На нашу «хату» заехал мусор. Че присудишь?

За свою милицейскую карьеру Дмитрию Ивановичу приходилось выслушивать немало угроз и пожеланий. Но столь замысловатых и изощренных, как теперь, он еще никогда не слышал.

Перекрикивая друг друга, братва из других камер советовала Рыбе все, на что способна арестантская мысль, обогащенная искренней ненавистью к органам правопорядка. Совет лишить мусора девственности был самым мягким.

 —  Да че советоваться?  —  возмущался Шпала.  —  Мент  —  он и в Африке мент. Валить вафла, и всех делов!

 —  Вот так-то, мусорила...  —  мстительно произнес Рыба, улыбаясь.

То, что произошло через несколько минут, навсегда запомнилось Юрию Ивановичу.

Сильнейший удар в голову  —  и Макаров отлетел к параше, неуклюже встав на четвереньки. Во рту сразу же сделалось солоно и гадко, из разбитой нижней губы потекла кровавая слюна, но первоход так и не успел ее вытереть. Чьи-то сильные руки крепко сжали Дмитрия Ивановича в стальных объятиях. Кусок мокрой простыни, свернутой тугим жгутом, прочно связал ему ноги и запястья за спиной. Вывороченные назад руки, словно вздернутые на средневековой дыбе, были готовы выскочить из плечевых суставов.

Арестант даже не сопротивлялся. Сперва его долго били кулаками  —  по лицу, шее и груди, затем принялись бить ногами. Спустя минуту свитер, брюки и белье были разодраны в клочья. Неожиданно истязатели резко наклонили его вперед, раздвинув при этом ноги, и Макаров почувствовал в заднепроходном отверстии внезапную резкую боль.

Но и это было еще не все. Неожиданно арестант ощутил, что его избитое, окровавленное лицо прикасается к какой-то гладкой и влажной поверхности. Он с трудом разлепил уже отекшие глаза, но так ничего и не рассмотрел. Правда, обоняние сразу же различило резкий, острый запах дерьма и мочи... Послышался характерный звук смываемого унитаза, и на голову низвергся целый водопад. Спустя минуту мокрую, всклокоченную голову Макарова извлекли из унитаза-параши.

Еще несколько ударов  —  и бездыханное тело бывшего майора МВД затолкали под нары рядом с парашей, на так называемый «вокзал».


* * *

Макаров провалялся под нарами два дня. Покидать «вокзал» не представлялось возможным: во-первых, не оставалось сил, во-вторых, было очень страшно. Мало ли что придет в голову безжалостным уркаганам?!

И лишь на третий день, почувствовав острый приступ голода и желание облегчить желудок, Дмитрий Иванович осторожно вылез из-под «шконок».

Сокамерники, занятые своими делами, не обращали на него внимания. Осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, Макаров подошел к параше и опростился. Затем крадучись подошел к двери и, метнув в сторону блатных «шконок» затравленный взгляд, постучал.

 —  Хочешь из «хаты» ломануться  —  твое право,  —  неожиданно прозвучал голос «смотрящего», и Дмитрий Иванович, готовясь к самому страшному, вжал голову в плечи. Впрочем, на этот раз репрессий не последовало, Щукин только предупредил:  —  Только если нас запалишь  —  тебе уж точно не жить...

Через несколько часов бывшего милиционера отвели в другую камеру. И спустя десять минут Макаров понял: лучше бы он оставался на прежнем месте... «Малява» об опущенном мусоре, который выломался из «хаты», уже пошла по всем «Серпам».

«Смотрящим» этой «хаты» был грузин Симон, и его ненависть к сотрудникам МВД, пусть даже и бывшим, превосходила все мыслимые и немыслимые пределы.

Сперва Симон заставил Макарова взять в рот свой член. На случай сопротивления в уши несчастного Дмитрия Ивановича были вставлены заостренные спички.

 —  Еслы укусыш  —  будэш глухым,  —  ласково предупредил «смотрящий».  —  А тэпэр  —  сасы, «скрыпочка», чтобы я кончыл...

Делать было нечего  —  перспектива быть зверски избитым выглядела более чем реальной, и потому пришлось подчиниться. Симона сменил его кент Тенгиз, тоже грузин, того  —  еще один кент, затем  —  еще... Затем Юрия Ивановича поставили раком и, повесив ему на спину порнографическую открытку, отымели анально. Во время принудительного акта блаженствовал и камерный онанист по кличке Ломоносов (названный так еще на «зоне» за то, что три года проонанировал на «сеанс» картинку с изображением великого русского ученого, даже не зная, кто это такой).

В камере нашлись иголка и тушь, а Тенгиз оказался неплохим «кольщиком». И уже к вечеру под нижней губой «акробата» синели, грозясь нарывом, две разляпистые синие точки; классические татуировки «вафла».

 —  Жалко, што тушы болшэ нэту,  —  задумчиво прокомментировал Тенгиз,  —  мы бы эму на жопа улэй с пчолками накололы... Красыво, правда?

Так продолжалось четыре дня. Удивительно, но всю эту неделю Макарова ни разу не вызвали ни на допрос к следователю, ни на встречу с адвокатом...

На пятый день Дмитрий Иванович не выдержал. После прогулки он категорически отказался возвращаться в камеру, за что был избит контролерами...

 

ЗАЯВЛЕНИЕ

В Московскую областную прокуратуру от подследственного Макарова Дмитрия Ивановича

Копии: в Комиссию по правам человека Государственной думы, в редакции газет «Правда», «Известия», «Московский комсомолец».

Я, Макаров Д. И., уже больше недели нахожусь в следственном изоляторе г. Серпухова. За время заключения мне не предъявили аргументированных обвинений и ни разу не дали возможности встретиться с адвокатом. Я расцениваю это как беззаконие и произвол.

(...)

Большую часть сознательной жизни я отдал службе в органах МВД, пройдя нелегкий путь от рядового оперативника до заместителя начальника криминальной милиции.

За время службы я честно выполнял свой гражданский и профессиональный долг, имею ряд поощрений и ни одного взыскания. Несмотря на то что следствию известно, как относится контингент следственных изоляторов к бывшим сотрудникам МВД, меня сознательно бросили в камеру к отпетым уголовникам. Не в силах защитить свое здоровье и человеческое достоинство, я попросил перевести меня в другую камеру, но в другой камере ко мне отнеслись еще хуже. Отношение к бывшим сотрудникам милиции принимает в этом ИЗ самые жесткие, изуверские формы. Я совершенно убежден, что следствие сознательно создает мне невыносимые условия...

(...)

Именно потому я и обращаюсь к вашей комиссии. Мое нежелание мириться с бесчеловечным обращением и постоянным унижением моего достоинства стало причиной того, что 6 марта, после прогулки, я отказался возвращаться в свою камеру. Двое контролеров жестоко избили меня резиновыми дубинками, пообещали натравить на меня собак, после чего бросили на десять суток в самый ужасный карцер. Вся одежда была порвана. По телу  —  синяки и кровоподтеки, многие из которых гноятся. Медицинская помощь мне не оказывается. Мне не оставалось ничего иного, как объявить голодовку. С 9 марта меня начали кормить насильно (через зонд).

Принудительное кормление в ИЗ г. Серпухова сопряжено с унижением человеческого достоинства и принимает самые садистские формы. 11 марта мне было сказано, что если я не прекращу голодовку, то пробуду в карцере целый месяц. Но я решил сражаться до последнего...

(...)

Требую незамедлительной встречи с родственниками и адвокатом. Напоминаю, что встреча и с родными, и с защитником положена мне по действующему законодательству. Убежден, что порядки, установленные в наших тюрьмах, не могут иметь места в стране, которая стремится быть демократической.

Макаров Д.И.
 Следственный изолятор г. Серпухова

 

Заявление было написано пятнадцатого марта, а девятнадцатого в жизни арестанта произошло событие, о котором он и не помышлял. Нанятый женой адвокат собрал необходимые документы, которые свидетельствовали, что Макаров Д. И. по состоянию здоровья не может находиться в следственном изоляторе, и арестанта освободили под подписку о невыезде.

Тот же адвокат грамотно переиграл ситуацию. За двадцать тысяч долларов был найден «громоотвод», сосед бизнесмена, который и показал: мол, Дима дал мне ключи от тачки, попросил сгонять к приятелю, а я иномарками управлять не умею... Да, сбил пешехода, испугался и удрал. Готов понести наказание.

Вскоре состоялся суд. Мужик-»громоотвод» получил четыре года, которые и отправился отбывать на общий режим. А Дмитрия Ивановича освободили прямо в зале суда...


* * *

Макаров по-прежнему живет в столице. Но теперь его не радует ни собственный бизнес, ни хозяйственная, покладистая жена, ни молодые длинноногие любовницы, ни даже новенький джип, купленный взамен прежнего.

Первое, что сделал Дмитрий Иванович, вернувшись домой,  —  снял со стены все грамоты, которые получил за время службы в милиции. Следующим шагом была покупка упаковки тонального крема; недавний узник «Серпов» стыдится идти в клинику пластической хирургии, и потому пока вынужден замазывать позорящие его знаки на подбородке по несколько раз в день.

Макаров выглядит испуганным и забитым. В доверительной беседе он рассказал жене, что с ним произошло, но та лишь отшутилась: мол, ничего страшного, как говорится, один раз  —  не пидарас.

Недавний арестант начисто лишился ночного сна. Иногда под утро он, точно лунатик, тихонько слезает со своей шикарной арабской кровати и забивается под нее, думая, что по ошибке заснул на «шконке» «смотрящего» и что сейчас с ним жестоко расправятся.

Мужик

 

КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ ПЕРЕСЫЛКА, ИЗ № 77/3

«МУЖИК»

Есть пути, которые кажутся человеку прямыми;
но конец их  —  путь к смерти.
Ветхий Завет

 Мошенничество, то есть хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием,  —  наказывается штрафом в размере от двухсот до семисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до семи месяцев, либо обязательными работами на срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет.

2. Мошенничество, совершенное:

а) группой лиц по предварительному сговору;

б) неоднократно;

с) с причинением значительного ущерба гражданину,  —  наказывается штрафом в размере от семисот до одной тысячи минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от семи месяцев до одного года либо лишением свободы на срок от двух до шести лет со штрафом в размере до пятидесяти минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца либо без такового.

3. Мошенничество, совершенное:

а) организованной группой;

б) в крупном размере;

в) лицом, два или более раза судимым за хищение либо вымогательство,  —  наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией имущества или без таковой.

Статья 159 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Вначале было слово, и слово это произнес судья:

 —  Оглашается приговор номер сто сорок два от пятнадцатого августа две тысячи второго года. Лефортовский межмуниципальный суд рассмотрел уголовное дело Кашкетина Николая Васильевича и постановил: на основании изложенного дела, руководствуясь Уголовным кодексом Российской Федерации, признать Кашкетина Николая Васильевича виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей сто пятьдесят девятой Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить мерой наказания лишение свободы сроком на пять лет с отбыванием срока в исправительно-трудовом учреждении общего режима...

И уголовное дело, и приговор были заурядными, и потому народу в зале было немного.

Во-первых, присутствовал тот самый лох, терпила, которого подсудимый Кашкетин попытался «развести» несколько месяцев назад. Во-вторых, сочувствующие лоху родственники. В-третьих, свидетели обвинения. Ну, и естественно  —  прокурор, судья, «кивалы», то есть народные заседатели, и адвокат.

С адвокатом Коле повезло  —  накануне суда подследственный готовился к куда худшему исходу. Обвинитель требовал максимального срока: мол, уже дважды судимый, на путь исправления не встал, при задержании оказал сопротивление работникам милиции. Короче  —  закоренелый преступный тип. Адвокат, грамотно подловив говорившего на презумпции невиновности, сразу же извлек собственные козыри: первая судимость, которую Кашкетин отбывал в ВТК, на «малолетке», давно погашена, руководство ИТУ, где клиент отбывал вторую судимость, характеризует его как вставшего на путь исправления, по месту последней работы подсудимый также характеризуется положительно, а протокол о сопротивлении работникам милиции составлен лишь спустя день после задержания. К тому же в показаниях работников МВД явное расхождение во времени и деталях. На судью эти аргументы произвели должное впечатление: эпизод с «сопротивлением сотрудникам МВД» был снят, что и повлияло на приговор.

«Пятилеточка общака», то есть пятилетний срок в исправительно-трудовом учреждении общего режима, стал для Коли манной небесной. По дороге из здания суда, сидя в автозаке, именуемом на тюремном жаргоне «блондинкой», осужденный воскрешал в памяти перипетии уголовного дела, беседы со следователем и защитником, только что закончившееся судебное заседание и, довольный относительно легким приговором, едва заметно улыбался...

А ведь на «Матросске», где подследственный ожидал суда, следак сулил ему максимальное наказание  —  десять лет с конфискацией.

«Да ладно тебе, че я такого сделал!  —  искренне возмущался тогда Коля.  —  Ну, подумаешь, лохам рыжье фуфловое задвинул. Так ведь за руку их не тянул, не заставлял, сами купились... А насчет гаек этих я тебе все как есть рассказал. Тоже мне, преступника нашел... Вон, в стране банкиры да олигархи миллиардами воруют, и никто никого не садит...»

«А ты не обобщай,  —  зло перебивал следователь,  —  я не банкирами да олигархами занимаюсь, а конкретно тобой. Где кольца брал? Кто фальшивые пробы ставил? А-а, не хочешь подельников сдавать? Ну-ну  —  сам ведь знаешь, кого кинуть хотел! Смотри, Кашкетин, пожалеешь...»

Промысел Кашкетина был весьма прост, не требовал ни значительных денежных вложений, ни многодневной разработки будущего объекта мошенничества. Три-четыре раза в неделю Коля, имея при себе несколько позолоченных обручальных колец из бронзы, но с безупречными клеймами 586-й пробы, отправлялся на один из столичных вокзалов. Минут сорок он вертелся в кассовом зале, намечая терпилу. Таковой чаще всего оказывалась какая-нибудь пожилая тетенька из провинции, приехавшая в столицу за покупками. Определившись с объектом, Кашкетин придавал физиономии растерянное выражение и, подойдя к женщине, принимался «укатывать лошицу»: мол, извините, такое дело... Сам приезжий, деньги украли, а дома жена на сносях, надо срочно ехать, а не на что... Не купите ли колечко? Недорого отдам, в два раза дешевле, чем в ювелирном магазине. Ну войдите в положение, выручайте  —  вы ведь сами наверняка мать! Да что вы, настоящее, конечно,  —  вот и проба стоит! Да и не предлагал бы, если бы крайняя нужда не заставила!..

Как правило, многие покупались. Упоминание о «жене на сносях» особенно располагало к продавцу пожилых женщин. (Впрочем, иногда клиентами были и мужчины, и тогда мошенник обычно говорил о «больном отце».) К тому же Коля был чисто одет, безукоризненно выбрит, говорил тихо, растерянно... Он не был похож на грязного вокзального бомжа, просящего на опохмелку, он хотел увидеть беременную жену и потому внушал невольные уважение и доверие. Да и цена за обручальное кольцо выглядела для терпил весьма заманчивой. Золото всегда в цене  —  почему бы и не приобрести по случаю? А помощь попавшему в беду человеку несомненно возвышала покупателей в собственных глазах...

Мошеннику трудно было отказать в логике. Он просчитал, что подделка наверняка обнаружится за несколько сот километров от Москвы (если вообще когда-либо обнаружится). И вряд ли жертва мошенничества отправится в столицу лишь для того, чтобы накатать на него «заяву» в ментуру. К тому же «фармазон» (то есть мошенник) исправно отстегивал деньги «смотрящим» из тех московских и подмосковных группировок, которые «держали» вокзалы, на которых он работал. А потому всегда мог рассчитывать на поддержку и помощь при возможных неприятностях с мусорней.

Но от «запала», случившегося в феврале 2002 года на Белорусском вокзале, Кашкетина не спас бы даже начальник всей транспортной милиции Москвы.

Вроде бы Коля все сделал правильно: и терпилу подыскал фартового  —  хлипкого пожилого лоха интеллигентной наружности, и «подъехал» к нему грамотно, и «укатывал» без нажима: понимаете, сам из Смоленска, второй день в Москве, позвонил домой  —  и на тебе, беда: отец от инфаркта умирает! Надо вот срочно домой возвращаться, да деньги украли...

Мужичок взял кольцо, подозрительно повертел его в руках, цепким взглядом оценил клеймо пробы... А затем, достав из кармана перочинный ножик, щелкнул лезвием, слегка царапнув «гайку» острием.

«Это не золото»,  —  безапелляционно резюмировал он.

«Да как не золото!  —  делано возмутился Кашкетин.  —  С самой свадьбы ношу!»

Коля попытался было благоразумно отобрать кольцо назад, но покупатель с неожиданной прытью вцепился в него мертвой хваткой и, оглянувшись, на свое счастье заметил милицейский патруль.

«Товарищ сержант, попрошу вас подойти!  —  крикнул терпила.  —  Вот этот гражданин только что попытался продать мне явно позолоченное кольцо, выдавая его за золотое. Вот это самое...»

Спустя несколько минут и продавец, и несостоявшийся покупатель сидели в вокзальном отделении милиции. Версия об «отце, умирающем от инфаркта в Смоленске», рассыпалась в прах, так же как и версия обладания обручалкой со дня свадьбы. Во-первых, гр. Кашкетин Н. В. имел постоянную московскую прописку, а во-вторых  —  никогда не был женат. Конечно, с ментами можно было бы добазариться, поменяв показания: мол, ничего не знаю, сам такое купил, и иди докажи, что не так! Однако коварный терпила неожиданно продемонстрировал служебную «ксиву»  —  он оказался доцентом Высшей школы милиции МВД РФ. К тому же субъект с якобы золотым кольцом был дважды судим, и эти обстоятельства решили все.

Задержанного определили в камеру ИВС, и уже назавтра в квартиру Кашкетина отправились оперативники для обыска. Мусора обнаружили за унитазным бачком целлофановый сверток, в котором хранилось тридцать четыре кольца желтого металла с клеймом Пробирной палаты Российской Федерации. Последующая экспертиза установила, что клейма поддельные, а сами кольца выполнены из бронзы и лишь покрыты слоем золота толщиной в полтора микрона. Заявление доцента Высшей школы МВД, содержимое целлофанового свертка и акт экспертизы стали основными аргументами обвинения.

Естественно, следак тут же наехал на подследственного  —  мол, откуда у тебя кольца, кто с тобой в доле, кто их штампует, сколько уже продал?

Коля лишь угрюмо отмалчивался: давать ментам поганым хоть какие-то концы было не в его правилах. К тому же, при всем своем желании, он и сам толком не знал людей, продавших «фуфлыжное рыжье». Поддельные кольца он купил в конце позапрошлого года в Калининграде, у каких-то литовцев из Каунаса, по весьма сходной цене: пятьсот долларов за килограмм. И содержимое целлофанового свертка было лишь жалким остатком удачного приобретения... Высокий статус потерпевшего и нежелание подследственного колоться послужили причиной появления милицейского протокола «об оказании сопротивления при задержании». Протокол этот мог серьезно повлиять на решение суда.

Но, к счастью, все обошлось.

Пять лет  —  детский срок: как говорят бывалые арестанты, одной ногой у толкана можно пересидеть. За свои тридцать пять лет Кашкетин дважды побывал в местах лишения свободы и потому не страшился зоновской неизвестности.

Ничего  —  и за колючим орнаментом люди живут!


* * *

Свой первый срок Коля получил в шестнадцать лет за примитивный «гоп-стоп», то есть уличный грабеж. В конце семидесятых в подмосковных Люберцах, где он родился и вырос, промышляло немало дворовой шпаны, выезжавшей «для серьезных дел» в зажравшуюся Москву. Кто-то специализировался на угонах автомашин, кто-то срывал с прохожих меховые шапки, кто-то обирал пьяных... Дворовая команда, где подвизался пацан, выезжала в столицу в дни, когда на крупных заводах платили получку. Значительная часть жалованья оставлялась московскими пролетариями в пивных и винно-водочных магазинах. Провести пьяного и беспечного клиента до темного двора или подъезда и обобрать его до нитки было для команды из трех-четырех человек делом техники. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться...

Суд определил мерой наказания пять лет лишения свободы, и Коля отправился в печально известную Костромскую ВТК.

На «малолетку» он заехал юным блатным романтиком, скромным пацаненком, который пытался видеть в окружавших его арестантах только хорошее. Но по прошествии двух лет, в течение которых Кашкетину исполнилось восемнадцать и его перевели «на взросляк», он стал человеком, отрицательно настроенным не только к администрации колонии, но и к человечеству вообще. Правда, в силу многих причин Кашкет (такое погоняло получил он еще в ВТК) не стал блатным: не хватало того, что «бродяги» называют «духом»... Однако «мужиком» он слыл путевым, и к его мнению прислушивались даже авторитетные уркаганы. Кашкет никогда не запарывал «косяков», то есть не совершал поступков, порочащих честного арестанта, при случае всегда был рад обмануть и ментовское начальство с его невыполнимым планом на промзоне, и «козла»-бригадира с его постоянными придирками и приписками.

Выйдя на свободу, Коля переехал в Москву и, устроившись на АЗЛК по лимиту, поселился в общежитии. Соседи по этажу считали его суровым и нелюдимым, потому что даже в дни получки Колян никому не составлял компании в выпивке. Так же мало интересовала Кашкета палитра столичных развлечений: посещение музеев, концертов, театров, даже кино и ресторанов он считал пустой тратой времени и денег. Да и по женщинам Кашкетин особо не бегал: лишь несколько раз в месяц наведывался он в родные Люберцы, к стационарной любовнице Зинке, знакомой еще с дворовых времен...

Настоящей Колиной любовью была лишь карточная игра, к которой он пристрастился еще в Костромской ВТК. В то время в Москве не было ни единого казино, профессиональных «катал» (карточных шулеров) пачками сажали якобы за мошенничество, но Кашкет обнаружил-таки катран, где собирались «игровые».

Играл он самозабвенно, запойно, но по возможности честно, а жульничал лишь в том случае, когда за игорный стол попадал явный лох, которого и бог велел развести.

Именно из-за страсти к картам Коля и получил второй срок. Случилось это так: однажды в отпуске, в доме отдыха, познакомился с каким-то мужичком, и уже к вечеру отпускники уселись играть в секу. То ли судьба в тот вечер повернулась к Кашкету задом, то ли мужичок тот «каталой» оказался, но только Кашкетин проигрался в пух и прах. Он честно отдал долг, но, покидая дом отдыха, не удержался, чтобы не позаимствовать у удачливого игрока бумажник с деньгами и документами.

Вора арестовали на следующий же день, в поезде. После десяти месяцев на бутырских «шконках» арестант по тогдашней 144-й статье УК отправился на одну из многочисленных «лесных» зон в Коми АССР, где и пробыл почти четыре года. «Пятилеточку» он вновь отмотал «мужиком», имея репутацию «правильного», «путевого» арестанта. Кашкет честно тянул свой срок, вкалывая до седьмого пота. Он никогда не вступал в сомнительные сделки с администрацией ИТУ, никогда не сдавал кентов...

А умение виртуозно играть в карты и принципиальность в отдаче долгов лишь добавляли ему авторитета.

Отмотав срок «от звонка до звонка», Коля вышел на свободу. Продал дом в Люберцах, оставшийся после смерти родителей, купил скромную «хрущевку» в Москве, устроился экспедитором в торговый кооператив.

И играл, играл, играл... Играл он везде: с соседями по дому, в поездах, в банях, у знакомых, но чаще  —  на «игровой хате», эдаком закрытом клубе, где собирались такие же фанатики игры, как и он сам. Кашкет уже не мог прожить без щемящего холодка азарта. «Стиры» стали смыслом и символом его существования.

В декабре 2000 года Коля случайно встретил кента из Санкт-Петербурга, с которым сидел еще на «малолетке». Вавила  —  таковым было погоняло этого знакомца  —  предложил выгодный бизнес: торговлю «фуфловым рыжьем», то есть поддельными золотыми изделиями. После выпитой за встречу бутылки он продемонстрировал Кашкету несколько якобы золотых колец, которые, с его слов, в неограниченных количествах продавали какие-то литовцы в Калининграде.

«Килограмм  —  пятьсот баксов,  —  убеждал Вавила,  —  а если вдувать хоть по три-четыре в неделю... Прикидываешь, сколько наварим?..»

Кашкетин сомневался  —  мол, время лохов, которые не умеют отличать золото от подделки, давно минуло. Однако Вавила сразу же развеял сомнения: мол, давай куда-нибудь в людное место отправимся, я при тебе и вдую...

Первое кольцо было продано в сигаретном лотке рядом с Рижским вокзалом. Второе  —  в подземном переходе станции метро «Курская». Третье  —  там же, у Курского вокзала...

«Главное  —  в одном месте не светиться,  —  убеждал Вавила,  —  а с вокзальными мусорами при желании всегда можно добазариться... Тут главное  —  приезжего лоха укатать, придумать что-нибудь, чтобы он тебе поверил как родному. Так что  —  подписываешься?»

«Так ведь мы масть друг другу будем перебивать»,  —  резонно предположил Коля.

«Да чего там! Москва большая, приезжих много... К тому же я у себя в Питере работать буду, так что тебе не конкурент. Ну, что скажешь?»

Кашкет сомневался...

С одной стороны, ему очень не хотелось возвращаться к криминалу. Но с другой  —  сильно поджимал карточный долг, который он должен был погасить. К тому же вложения в бизнес выглядели минимальными, навар  —  серьезным, а в случае ментовского задержания мошенник всегда мог демонстрировать благородное негодование: мол, ничего не знаю, сам такое купил! По закону любые недоказанные подозрения трактуются в пользу обвиняемого.

Путь к обогащению казался быстрым, прямым и ненаказуемым. Заняв деньги у старой любовницы Зинки, Кашкетин в обществе кента Вавилы отправился в Калининград, где каждый и приобрел по килограмму подделок, около двухсот разнокалиберных «обручалок», внешне не отличимых от настоящих. Удивительно, но за четыре месяца Кашкет умудрился продать большую часть «фуфла». Он уже подумывал об очередной поездке на Балтику, и если бы не то задержание на Белорусском вокзале, наверняка бы поехал, как только продал остаток «фуфлыжных гаек». Москва  —  уникальный город по количеству лохов на душу отдельно взятого «фармазона»!

Но сейчас, сидя в «блондинке», осужденный Кашкетин Н. В. думал о другом  —  о тех пяти годах, которые предстояло провести на «общаковой зоне». Впрочем, сперва его ждала пересылка  —  эдакое связующее звено между судом и этапом на зону...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

ИЗ № 77/3, более известный, как Краснопресненская пересыльная тюрьма, существует с конца тридцатых годов. В этот следственный изолятор направляют лишь тех арестантов, приговор суда по отношению к которым уже вступил в законную силу. Как правило, вновь осужденных транспортируют в ИЗ № 77/3 прямо из зала суда. На Краснопресненской пересыльной тюрьме формируются этапы в исправительно-трудовые учреждения всех четырех режимов: общего, специального, строгого и особого.

Средний срок пребывания заключенных в ИЗ № 77/3  —  от нескольких недель до нескольких месяцев, хотя бывают случаи двух- и даже трехлетнего содержания в этой тюрьме.

Большинство осужденных пишут кассационные жалобы, срок рассмотрения которых от 7 до 15 дней.

Заключенные, прошедшие через Краснопресненскую пересыльную тюрьму, единодушно отмечают, что атмосфера в этом ИЗ значительно отличается от той, что царит в остальных московских тюрьмах.

Дух скорее лагерный, нежели тюремный: «воздух зоной пахнет». Объясняется это следующим: пребывание в Бутырке, «Матросске» или Лефортове оставляет определенные шансы выйти на волю, а из ИЗ № 77/3 путь лишь один  —  на «зону». Именно потому на Красной Пресне, как ни в одном другом московском следственном изоляторе, блюдут воровские законы: с беспредельщика могут строго спросить сразу по прибытии в лагерь.

Камеры обычно переполнены: в каждой ожидают этапа от 30 до 70 арестантов. Переполненность камер, постоянная ротация «оборачиваемого контингента» и антисанитария условий содержания часто приводят к распространению инфекционных заболеваний. Краснопресненскую пересыльную тюрьму прошли едва ли не все представители московского криминалитета: от воров старой, так называемой «нэпманской» формации и до лидеров «новой братвы». Конфликты между ними, как правило, весьма редки.


* * *

Коля Кашкетин уже бывал на Красной Пресне  —  во время второй «ходки» он проторчал тут почти полтора месяца, ожидая этапа. Произошло это почти десять лет назад, и с тех пор на Краснопресненской пересылке почти ничего не изменилось: все те же переполненные камеры, оба яруса которых, как мухами, засижены арестантами, все тот же сон в три смены, все те же зловонные испарения параши, нестираного белья и немытых тел, все тот же немой вопрос в глазах зэка: «Куда пошлют?..»

На пересылке царила атмосфера вокзала. Правда, кассир из ГУИНа еще не выписал бесплатных билетов, да и пункт конечного назначения оставался известным. А потому оставалось лишь ждать, коротая время за игрой. Так на любом вокзале в ожидании поезда принято развлекать себя шахматами, домино и особенно картами...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Тюремные игры являются неприменным атрибутом практически любого российского учреждения ГУИНа.

Официально разрешены только шахматы, шашки и нарды. Однако предметами, используемыми для игр, могут также выступать спички, спичечные коробки, «марочки» (НОСОВЫЕ ПЛАТКИ.  —  Авт.), пуговицы, банкноты, монеты, хлебные шарики и даже древесные щепки. На зонах популярны крысиные бои и тараканьи бега.

Но ни одна из этих игр не может конкурировать со «стирами» (КАРТАМИ.  —  Авт.).

Первый всплеск интереса в карточной игре в российских тюрьмах и ссылках наблюдался с конца XIX века: некоторые игры завезены арестантами  —  участниками национально-освободительного восстания 1861 — 1863 годов в Польше и Беларуси.

В начале века А.П. Чехов писал в «Острове Сахалине»: «Картежная игра, как эпидемическая болезнь, овладела уже всеми тюрьмами; тюрьмы представляют собою большие игорные дома, а селения и посты  —  их филиальные отделения. Дело поставлено очень широко, и говорят даже, что здешние картежники-организаторы, у которых при случайных обысках находят сотни и тысячи рублей, ведут правильные деловые сношения с сибирскими тюрьмами, например с иркутской, где, как выражаются каторжные, идет «настоящая» игра. В Александровке уже несколько игорных домов; в одном из них, на 2-й Кирпичной улице, произошел даже скандал, характерный для притонов подобного рода: застрелился проигравшийся надзиратель...»

В учреждениях советской пенитенциарной системы с картежными играми велась беспощадная война: руководство ГУЛАГа справедливо считало, что азартные игры подрывают дисциплину.

До 1936 года хранение дензнаков на территории исправительно-трудовых лагерей каралось тюремным сроком  —  как для зэка, так и для администрации, вплоть до начальника ИТУ. Это было сделано для того, чтобы лишить любителей азартных игр предмета выигрыша и проигрыша. Для внутрилагерного хождения были введены так называемые «боны» (денежные суррогаты). Однако зэки играли и на боны. В конце сороковых  —  начале пятидесятых азартные игры (не только карточные) приобрели характер эпидемии. Нередко тюремные игры завершались смертью не только участников, но и очевидцев  —  любопытных отсылаем к новелле В. Шаламова «На представку» (сборник «Колымские рассказы»). В семидесятых — восьмидесятых годах уличенных в игре арестантов, как правило, отправляли на десять суток в БУР (барак усиленного режима). Вместе с тем, по «понятиям», авторитетный блатной не имел права прерывать игру при появлении вертухая; обычно контролер, зная об авторитете такого арестанта, терпеливо дожидался окончания партии, и лишь после этого конфисковывал колоду и докладывал о нарушении начальству. В качестве игорной ставки могут выступать деньги, одежда, обувь, продукты питания, спиртное, наркотики, а также имущество, оставшееся на свободе: квартиры, дома, земельные участки, автомобили и т. д. Нередко играют на «желание»  —  проигравший обязан выполнить определенное желание выигравшего.

Академик Д. Лихачев, отбывавший наказание еще в СЛОНе (Соловецкий лагерь особого назначения), писал: «Бывает, что проигравший кричит в окно или в трубу в течение 5 — 10 минут: «Я дурак, дурак...»

Отсюда и выражение: «проиграться в трубу». Вместе с тем требование исполнения желаний, унижающих достоинство проигравшего (например, поцеловать пассивного педераста или парашу), по «тюремным понятиям» совершенно недопустимо. Со времен чеховского «Острова Сахалин» и поныне карточный долг является для арестанта долгом чести.

Популярная в криминальном мире татуировка: колода карт, черт с пистолетом и подпись «Проигрался  —  плати или готовь вазелин!» свидетельствует о приверженности ее обладателя к «правильной», то есть честной, игре. Заключенный, не отдавший «игровой» долг, становится «фуфлыжником». По желанию выигравшего «фуфлыжник» может быть превращен в пассивного педераста («петуха», «гребня», «акробата»), ему могут быть нанесены тяжкие телесные повреждения. При этом он не имеет права сопротивляться.

Опытные арестанты хорошо знают, что никогда нельзя соглашаться играть «на просто так»; это выражение на зэковском жаргоне означает гомосексуальный акт, где пассивной стороной становится проигравший. В случае предложения игры «не под интерес» следует уточнить: «играем ни на что». Наиболее популярными карточными играми среди российских арестантов являются «бура», «очко» (во избежание недоразумений эту игру называют «двадцать одно»), «рамс», «преферанс», «третями», «тринька» (она же «сека»), «тэрс» («терц», «терс»).

Кроме вышеперечисленных карточных игр в тюрьмах и на зонах играют в «байбут» (игра в кости), «тюремного козла» (игра со спичечным коробком), «шмэн» (игра на деньги по сумме номера на банкноте).

Через три дня после заезда на «хату» Кашкет нашел достойного соперника  —  пятидесятилетнего казанского татарина Равиля, особо опасного рецидивиста с пятью судимостями. Равиль знал все карточные игры, известные в тюрьмах, но, как и Коля, предпочитал «буру». К вечеру, купив у вертухая колоду, соперники уселись на «шконке», предупредительно отгородившись от остальных сокамерников занавеской из простыни.

И началась «бура»...

Наверное, «бура»  —  самая «зэковская» из всех карточных игр. При внешней простоте «бура» предполагает не столько везение, сколько точный расчет, умение переиграть соперника психологически и особенно  —  выдержку и хладнокровие.

Играют обычно двое. На руки раздается по три карты, остальная колода кладется рубашкой вверх, а одна карта, как при сдаче в «дурака», высвечивает козырь. Задача играющих  —  набрать минимум тридцать одно очко взятками. При этом, как и в остальных играх, туз означает одиннадцать очков, десятка  —  десять, король  —  четыре, дама  —  три, валет  —  два. Остальные карты очков не приносят. Первым ходит раздающий. Соперник должен или побить заход, или сдать взятку, бросив две любые карты рисунком вниз, не раскрывая. Недостающие карты берутся из колоды  —  у каждого из соперников должно быть на руках по три карты. Взявший взятку ходит вновь. В случае, если у кого-нибудь оказывается на руках сразу три козыря, игрок объявляет «бура!», и кон сразу заканчивается, независимо от того, сколько очков остается набрать сопернику до тридцати одного.

 —  Что стоит кон?  —  спросил Кашкет, глядя, как татуированные пальцы Равиля вскрывают упаковку.

 —  Давай червонец,  —  предложил тот.

 —  Десять рублей?  —  удивился Коля столь мизерной ставке.

 —  Нет, десять условных единиц,  —  соперник принялся пересчитывать карты.

 —  То есть?  —  не понял Кашкет.

 —  Ну десять баксов... Или слабо?

Опытный Кашкетин сумел пронести с собой в камеру деньги: ведь без филок за решками долго не протянешь... Денег было пять тысяч рублей, но их предстояло растянуть на неопределенное время: на зоне могло не оказаться работы, а это означало нули на лицевом счету и полуголодное существование.

 —  У меня нет баксов,  —  с сожалением произнес Кашкет.

 —  А что у тебя? Рублики? Ничего, в случае чего по курсу посчитаем. Идет?

 —  Давай,  —  Колина рука потянулась к лежавшей на одеяле колоде.  —  Двадцать конов, потом подбиваем лавэ и расчет. Ништяк?

Сперва удача сопутствовала Кашкету. Из двадцати конов он выиграл четырнадцать, из которых три  —  вчистую, «бурой», то есть имея на руках сразу три козыря. К концу вечера денежные запасы арестанта пополнились ста сорока долларами, которые Равиль сразу же отдал сопернику.

На следующий вечер картежники вновь сели за «буру». И вновь Кашкетину повезло: из двадцати конов он выиграл тринадцать. Татарин оказался азартным игроком.

 —  У меня только тридцать баксов осталось.  —  Равиль извлек из-под стельки ботинка две замусолененые купюры по пять долларов и две  —  по десять.  —  Или проигрываю, торможу, и все на этом, или... Давай еще три кона.

Наверное, в тот момент Кашкету следовало остановиться  —  ведь по всем правилам тюремной игры картежник, независимо от выигрыша или проигрыша соперника, может в любой момент сказать «нет», и никто не вправе его за это осудить.

Но азарт игры пьянил Колю, и шелест колоды звучал самой сладкой музыкой. Он верил в свой фарт, и, видимо, потому решил посадить Равиля «на рогатину», то есть выиграть у него последнее.

 —  Теперь мой черед банковать,  —  небрежно сообщил татарин, небрежно перетасовывая колоду.

В течение остатка вечера Кашкет умудрился спустить и выигранные доллары, и даже свои кровные пять тысяч рублей, пронесенные в камеру.

 —  Все?  —  Равиль вопросительно взглянул на Кашкета.

 —  У меня больше ничего нет,  —  пытаясь сохранить невозмутимость, произнес Коля.

 —  «Дорога» на волю есть?

 —  Ну, есть... А что?

 —  Я тут еще долго париться буду,  —  прищурился татарин,  —  дело мое на доследование отправили... Ты кассационку писал?

 —  Адвокат писал... А что?

 —  Давно?

 —  Позавчера.

 —  Значит, минимум четыре дня в запасе имеешь. «На представку» шпилять будешь. На четыре дня, если заиграешься. Но не больше.

Нет для арестанта ничего более страшного, чем полное безденежье перед лицом неизвестности. Но проигравшийся Кашкет все еще верил в свой фарт, он все еще надеялся отыграться, он уже не чувствовал, как срывается с тормозов... К тому же Коля сильно рассчитывал на старую любовницу Зинку  —  в случае чего можно было бы попросить ее передать хоть какие-то деньги через адвоката.

И потому, помедлив, кивнул утвердительно:

 —  Давай... В долг как даешь  —  со «счетчиком», без «счетчика»?

Татарин нахмурился:

 —  Да ладно тебе... Я ведь не барыга и не беспредельщик какой-то, чтобы людям «счетчик» включать. Если есть желание играть, давай на тех же условиях  —  десять баксов кон. А через четыре дня, то есть двадцать второго, отдашь, если проиграешься.  —  Одернув простыню-занавеску, татарин подозвал нескольких арестантов, коротко изложив суть вопроса:  —  Пацаны, все наш базар слышали?

 —  Ага...

 —  Короче, еще раз: или баксами, или рублями по курсу на день отдачи. Мне все равно. Тут сто баксов,  —  Равиль небрежно пододвинул стопку купюр,  —  это тебе в долг. Послюнявь-ка пальцы...

 —  Все верно,  —  кивнул Кашкет, пересчитав деньги.

 —  Тогда давай...

Сто долларов Коля просадил меньше чем за час, и только проиграв, понял, в сколь неприятную историю он влетел. Он стал «заигранным», попав в полную зависимость от Равиля. Надо было как можно скорей связаться с Зинкой и уломать ее в четырехдневный срок передать на Краснопресненскую пересылку долг.

На встрече с адвокатом Кашкет даже не спрашивал про кассационку.

 —  Слышь, тут такое дело...  —  начал он.  —  Позвони по этому телефону в Люберцы, скажи Зине, чтобы меня тремя тысячами рублями подогрела! Горю, понимаешь? Горю!


* * *

Над Киевским вокзалом зависли низкие серые тучи. Моросило, накатанные рельсы путей отливали ртутью, толпа пассажиров и провожающих на перроне ощетинилась зонтиками. Незаметно зажглись фонари, тусклое электричество залило мокрые крыши вагонов, тележки носильщиков, привокзальные лотки и блестящие целлофановые накидки продавщиц.

На ступеньках кассового зала стояла крупная крашеная блондинка с широкими бедрами, еще более подчеркнутыми красным брючным костюмом. У блондинки не было зонтика, и потому дождь она решила переждать под навесом.

 —  Женщина, извините...  —  послышалось из-за спины робкое.

Блондинка обернулась. Перед ней стоял невысокий скуластый мужчина явно нестоличного экстерьера: турецкая куртка искусственной кожи, поношенная кепка, стоптанные кроссовки... Видимо, это был провинциал, коих на вокзалах куда больше, чем москвичей.

 —  Чего надо?

 —  Тут такое дело...  —  замялся провинциал.  —  Я сам из Белгорода, по делам приехал... Сегодня надо домой уежать, мать при смерти. А билеты и деньги украли.

 —  Я не спонсор,  —  хмуро отрезала блондинка.

 —  Да нет, что вы... Я ведь тоже не бомж! Может, купите?  —  Провинциал, оглянувшись по сторонам, извлек из кармана массивную цепочку с нательным крестиком.  —  Золото, настоящее, вон и проба стоит.

Только теперь блондинка заметила, что пальцы говорившего испещряют фиолетовые зоновские «гайки»-наколки. Впрочем, это не насторожило женщину: у ее хахаля, Коли, таких наколок было не меньше, да не только на пальцах.

 —  Золото, говоришь?  —  блондинка недоверчиво взглянула на крестик с цепочкой.

 —  Вот, посмотрите, проба. Пятьсот восемьдесят пятая. Подарок крестного, всю жизнь ношу. Я бы ни за что не продавал бы, если бы не мать. А то приеду  —  а ее уже нет. Выручите, пожалуйста!

 —  И... сколько ты за это хочешь?  —  нерешительно спросила блондинка.

Уроженец Белгорода назвал цену, и она не показалась женщине чрезмерной. Скорее наоборот: крестик с цепочкой можно было бы сразу же занести в скупку и загнать его в двойную, а то и в тройную цену.

 —  Тут одного веса граммов тридцать, если не больше!  —  чуть не плакал провинциал.  —  Даром, считайте, отдаю!

 —  А почему в скупку или в ломбард не несешь?

 —  Так ведь там паспорт требуют! А документы у меня украли... Не знаю, как билет покупать. В кассе-то паспорт требуют!

Деньги у блондинки были. Только что она заняла у подруги три тысячи рублей, которые через знакомого адвоката надлежало передать хахалю Коле. Хахаль томился в ожидании этапа на Краснопресненской пересылке и слезно молил: горю, мол, срочно найди деньги! Нехитрый арефметический подсчет подсказывал: если купить крестик с цепочкой сейчас, а затем загнать его в скупку, долг в три тысячи рублей можно будет считать погашенным...

Наманикюренная рука полезла в сумочку за бумажником.

 —  Сколько, говоришь? Ладно, давай. А это точно золото?

 —  Да стал бы я вам фуфло задвигать!..


* * *

 —  Равиль, такое дело... Я не могу погасить тебе «представку». Понимаешь, подруге моей, Зинке, какой-то чмошник на Киевском фуфловое «рыжье» задвинул. А она, дура, последние филки за него выложила,  —  срывающимся голосом произнес Кашкет.

 —  Нет, брат, так не пойдет,  —  посуровел Равиль.  —  Заигрался  —  давай. Ты говорил, мы все слышали.

Кашкет и сам понимал, что не пойдет. Уговор дороже денег: договорились рассчитаться двадцать второго, то есть через четыре дня после проигрыша, значит, надо неукоснительно соблюдать условия договора. И выигравший абсолютно прав: какое ему дело до глупой бабы, которой задвинули фуфловое «рыжье»?!

 —  Не могу я сегодня «представку» погасить. Войди в положение! Возьми хоть мои «кишки» в зачет,  —  просительно заглянув в глаза кредитора, Коля протянул ему кожаную куртку.

 —  Возьму, конечно... Не тебе же оставлять,  —  ответил Равиль, примеряя лепень.  —  Зачитываю ее в десять баксов. Когда остальное закроешь? До полуночи у тебя еще время есть.

 —  Я не смогу закрыть остальное,  —  пугаясь собственного голоса, произнес Кашкет.

 —  Как  —  вообще?

 —  Вообще...

 —  Значит  —  фуфло мне заряжал?  —  не дождавшись ответа, Равиль со значением покачал головой.  —  А знаешь, как называются те, которые фуфло заряжают? Фуфлыжниками называются. А знаешь, что с фуфлыжниками делают? В глаза мне смотри!  —  неожиданно повысил голос говоривший.  —  Кому говорю  —  в глаза!

Подняв взгляд на татарина, Кашкет понял: от этого человека вряд ли можно ожидать пощады. Фуфлыжникам не принято прощать: простив карточный долг, выигравший неминуемо потеряет авторитет. И теперь только Равиль вправе решать, как поступить с проигравшим. В худшем случае он «опустит» его, «путевого мужика Кашкета», прямо на пересылке. В лучшем  —  сломает ему руку, что вполне соответствует ситуации.

 —  Ну, что, фуфлыжник  —  очком отвечать придется...  —  пальцы Равиля уже расстегнули ширинку брюк, когда фуфлыжник, полностью потеряв контроль над собой, бухнулся на колени и, закатав рукав, вытянул вперед руку.

 —  Равиль, не надо!  —  срываясь в истерику, кричал он.  —  Рука карты держала, ее ломай! Я рукой отвечу, Равиль, только не это!..

Но татарин, не обращая никакого внимания на крики фуфлыжника, уже расстегнул штаны, приспустив их до колен.

 —  Пацаны, подержите его под локти, чтобы не брыкался,  —  произнес он, оборачиваясь к сокамерникам.  —  «Сеанс», порнуха какая-нибудь есть? Ага, давай сюда  —  я ему на спину повешу...


* * *

Уже на «зоне», куда Кашкет отправился в ранге «опущенного», он случайно узнал: его недавний противник Равиль слыл самым фартовым «каталой» Казани. Первоначальный проигрыш был типичной игровой уловкой, призванной ослабить бдительность соперника. Странно, что Кашкет, знавший и не такие приемы «катки», купился на фуфло. Это был не единственный прокол проигравшего. Уже в «столыпине», по дороге на «зону», Кашкет понял и другое: новенькая карточная колода, купленная у краснопресненского вертухая, наверняка была предварительно «заряжена». Равиль оказался настолько виртуозным «каталой», что даже опытный Коля не заметил обмана... Никто не тянул Кашкетина играть в карты, никто не заставлял шпилять на «представку»...

Бывшему «путевому мужику», а ныне «проткнутому пидару» было от этого не легче. Провести пять лет в «петушином» сословии  —  испытание не из легких.

Причудливым лекалам судьбы свойственна завершенность рисунка. Бумеранг, однажды запущенный Колей, вернулся к нему.

И лишь теперь осужденный за мошенничество впервые задумался: а ведь тем лохам, которым он «задвигал» на московских вокзалах и в аэропортах «фуфлыжное рыжье», тоже было нелегко при раскрытии обмана...

Кролик

 

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА, ИЗ № 77/2
ТЮРЬМА КАПОТНЯ, ИЗ № 50/9
ТЮРЬМА МАТРОССКАЯ ТИШИНА СПЕЦБЛОК, ИЗ № 99/1

«КРОЛИК»

Не внимай пустому слуху,
не давай руки своей нечестивому,
чтобы быть свидетелем неправды.
Ветхий Завет

1. Фальсификация доказательств по гражданскому делу лицом, участвующим в деле, или его представителем  —  наказывается штрафом в размере от пятисот до восьмисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от пяти до восьми месяцев, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от двух до четырех месяцев.

2. Фальсификация доказательств по уголовному делу лицом, производящим дознание, следователем, прокурором или защитником  —  наказывается лишением свободы на срок от трех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

3. Фальсификация доказательств по уголовному делу о тяжком или особо тяжком преступлении, а равно фальсификация доказательств, повлекшая тяжкие последствия,  —  наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

Статья 303 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Рецидивист Лука лежал «в узде» третий час. Длинная шершавая бечевка, заложенная через рот и привязанная за спиной к ступням, казалась арестанту раскаленным тросом. Скрученное в дугу тело уже не ныло, а разрывалось от обжигающей боли. Лука дважды терял сознание и, приходя в себя, невольно удивлялся тому, что по-прежнему жив. Казалось, еще немного  —  и позвоночник, не выдержав нагрузки, лопнет от напряжения.

Скрипнула дверь  —  в кабинет оперчасти неторопливо вошел оплывший брюнет. Это был капитан Дмитрий Михайлович К., один из самых свирепых оперативников Бутырской тюрьмы. Именно он и приказал применить к арестанту пытку взнузданием. Офицер равнодушно обошел лежавшего на полу рецидивиста и уселся за стол. Неторопливо заварил себе чай, открыл сейф, достал папку с документами. «Кум» словно не замечал мучений Луки; листая растрепанные протоколы, он делал пометки на полях и, шумно прихлебывая душистый кипяток, что-то бубнил себе под нос.

Спектакль продолжался чуть менее получаса. Наконец Дмитрий Михайлович отложил бумаги, вызвал вертухая и распорядился развязать истязуемого. Лука долго не мог разогнуться и еще минут пять безжизненно лежал на полу.

 —  Ну как, понравилась «ласточка»?  —  с показным участием осведомился оперативник.  —  А я, честно говоря, совсем о тебе позабыл и уже шел домой. Да вот пришлось вернуться за документами.

Рецидивист наконец-то пришел в себя. Тяжело поднявшись, он встал у начальственного стола. Спина ныла немилосердно. Перед глазами плыли огромные фиолетовые пятна. Пульс мерно дробил виски, и арестант с трудом удерживал равновесие, чтобы не упасть.

 —  Можешь присесть,  —  великодушно разрешил хозяин кабинета.  —  А теперь  —  слушай меня о-очень внимательно. Потому что дважды я повторять не буду. Твое личное дело я знаю почти наизусть. Ты умен, и мне кажется, что мы сможем договориться.

 —  О чем, гражданин начальник?  —  Язык арестанта превратился в комок наждака, и потому вопрос прозвучал немного невнятно.

 —  Когда-то бог изгнал человека из рая в следственный изолятор под названием «жизнь». А человек стал злостным нарушителем режима и потерял все права на расположение начальства,  —  с высокопарной задумчивостью начал оперативник.  —  Так вот: пока ты в Бутырке, я для тебя  —  бог. А потому могу сделать все, что угодно: растереть в порошок твой позвоночник, дать в голову двести двадцать вольт, отбить почки, бросить на «пресс-хату», где из тебя в пять минут сделают общедоступную девочку. Твою инвалидность мы спишем на падение с высоты собственного роста и острые углы камеры. Ну как  —  нравятся перспективы?

 —  Ссучить хочешь, гражданин начальничек?  —  прохрипел Лука.  —  По беспределу заряжаешь?

 —  Естественно,  —  равнодушно кивнул Дмитрий Михайлович, прихлебывая чай.  —  Работа у меня такая. Для начала ответь на вопрос: кто из контролеров таскает на вашу хату наркоту? Минуту на размышление не даю. Вопрос понятен?

...Блатной с погонялом Лука сидел в Бутырской тюрьме уже второй год: дело несколько раз отправляли на доследование. Пятидесятидвухлетний арестант не мог похвастаться хорошим здоровьем; за время «командировок» он заработал целый букет тюремных заболеваний. Однако серьезность предъявленных обвинений и шесть судимостей особо опасного рецидивиста не позволяли изменить ему меру пресечения на «подписку о невыезде». Да и времена были суровые: 1993 год, очередная активизация борьбы с оргпреступностью, а значит  —  не климат для блатных...

Начальник оперчасти знал, что Лука  —  «смотрящий» по камере и что его авторитет в уголовных кругах непререкаем. Знал он и другое: этот человек во многом определяет атмосферу не только на своей «хате», но и во всем следственном изоляторе.

Равнодушие гражданина начальника было напускным, он с тревогой ожидал ответа. Месяц назад на Бутырке произошла очередная «разморозка»; воры и авторитеты, державшие тут масть, разослали по «хатам» «малявы», призывая арестантов к массовой голодовке. Причин тому было много, но главной стало отключение тепла в тюремных корпусах. Дело получило огласку, и в следственный изолятор прибыла комиссия из ГУИНа. Несколько вертухаев и рядовых оперов с треском уволили. Как следствие, сразу возник вопрос и о служебном несоответствии майора внутренней службы Дмитрия Михайловича К. Среди прочих грехов, вменяемых «куму», внеслужебные контакты контролеров и арестантов стояли под первым номером. «Подогретые» братвой вертухаи таскали на «хаты» все, что заказывали: водку, наркотики, средства связи. Правда, рядовые внутрикамерные стукачи не знали имен коррумпированных сотрудников ИЗ. А вот рецидивист Лука наверняка мог указать на «дорогу»...

Самого Луку сдал стукач: с его слов, именно «смотрящий» обычно переправлял анашу в соседний корпус. «Кум» не стал ждать, когда наркота уйдет гулять по Бутырке, и отслеживать «дорогу». Во время прогулки на «хате» «смотрящего» был устроен шмон, в ходе которого в матрасе обнаружили тридцать граммов «шмали». Дмитрий Михайлович понимал, что рискует засветить сексота. Однако времени у него не оставалось. Оперативник мог вылететь на гражданку в течение суток. К завтрашнему дню он должен был рапортовать о раскрытой «дороге».

«Смотрящего» выдернули в оперчасть прямо с прогулки. По приказу Дмитрия Михайловича двое «рексов» соорудили Луке «ласточку» и вышли из кабинета. Хозяин кабинета отправился обедать, оставив арестанта хрипеть и валяться на полу. Обед затянулся на несколько часов...

Спрятав документы в сейф, «кум» вопросительно взглянул на арестанта.

 —  Ну что  —  позвать «рексов», чтобы новую «ласточку» соорудить? Или будем сотрудничать?

 —  Что бы ты сделал на моем месте?  —  выдохнул рецидивист.

 —  Я никогда не буду на твоем месте,  —  обрезал «кум».  —  Так же как и ты на моем. Слушай меня внимательно. Компромисса не будет. Конечно, выполнить все свои угрозы на все сто я не сумею... К сожалению. Но поломать тебе жизнь все-таки смогу. Мы оба рискуем. Я  —  карьерой, а ты  —  жизнью. Но ты сегодня влип, а я  —  нет. Раскручивать уголовное дело по наркоте, которую у тебя при шмоне нашли? Или мы все-таки договоримся? О нашем разговоре никто не узнает. Более того  —  обещаю, что при первой же возможности тебе изменят меру пресечения. Минуту на размышление не даю. Итак: кто из контролеров таскает в Бутырку наркотики?


* * *

После беседы в оперчасти рецидивист Лука отправился в карцер. Камера оказалась «лунявой»; Дмитрий Михайлович предусмотрительно позаботился, чтобы братва не «грела» уважаемого арестанта. Спустя десять суток «смотрящий» вернулся на свою «хату» в ореоле героя, пострадавшего от поганых ментов.

Спустя несколько недель вертухай-прапорщик, выполнявший роль связного между корпусами, был уволен за пьянство и прогулы. Блатные, знавшие об этом канале распространения наркоты, отправились на «пресс-хаты». Стукач, сдавший Луку, был переведен в хозблок уборщиком служебных помещений.

Сам же «смотрящий» вышел из следственного изолятора спустя три месяца; ввиду резкого ухудшения здоровья ему изменили меру пресечения на «подписку о невыезде». Вскоре состоялся суд. Учитывая время, проведенное в тюрьме, и многочисленные смягчающие обстоятельства, особо опасный рецидивист был освобожден прямо в зале суда.

А в сейфе оперчасти Бутырской тюрьмы появилось новое дело на агента ВКР с агентурной кличкой Сорока...

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С Н. П., БЫВШИМ ОПЕРАТИВНИКОМ РОЗЫСКНОГО ОТДЕЛА ГУИНа МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ
 (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

В советские времена большинство особо тяжких преступлений раскрывались при помощи агентуры. У угро на свободе  —  своя агентура, у оперчасти в изоляторах и на зонах  —  своя. Про угро рассказывать не буду  —  сам знаешь, какую шваль там в агенты вербуют: наркоманов, совратителей малолеток и так далее. Они и стучат из-за «боюсь-боюсь».

Агент ВКР (внутрикамерной разработки)  —  вершина агентурной пирамиды, самая полезная категория сексотов. Мы называем их «кроликами». (...) Какая главная проблема на «хате»? Правильно: недостаток общения. Это даже страшней, чем условия содержания и отсутствие «бацилл». Бывает часто: и косвенные улики преступления налицо, и мотив понятен. А вот свидетелей или однозначной улики нет. Берем мы «кролика», подсаживаем к «пассажиру» в камеру и через два-три дня все о таком «пассажире» знаем. Общайся и запоминай  —  вот и вся премудрость. Но это только на первый взгляд. Высококлассный «кролик» должен обладать талантом артиста, чутьем психолога, аккуратностью разведчика и памятью шахматиста.

(...)

Вербуют в «кролики» в тюрьме так же как и на воле.

Компромат, прессовка, подставы. Чем выше у арестанта уголовный статус, тем больше вероятность, что им заинтересуется оперчасть.

(...)

Многие считают, что разоблаченного «кролика» ждет немедленная смерть. Это неправда. Мелких стукачей, которые информируют о нарушении режима, попросту выживают из камер, заставляя «выломаться на кормушку». Чинить над такими расправу  —  себя дороже. Оперчасть может затеять ответный террор, по десять раз на день перетряхивая камеру на предмет чая, карт, ножей, порнооткрыток и тому подобного.

(...)

Да и воры  —  люди неглупые, они понимают: через запаленного стукача можно сливать ментам нужную братве информацию. Ясно, что такой «кролик» не стоит ломаного гроша. И на других тюрьмах его не используешь, братва через «малявы» о стукачах узнает.

 

Принято считать, что «агент внутрикамерной разработки»  —  чисто российское изобретение. Впервые агенты ВКР появились в российских тюрьмах в середине XIX века. Появление их связывают с именем начальника III отделения Департамента полиции графа Бенкендорфа. Кстати, многие документы царской охранки засекречены и поныне.

О «внутрикамерных агентах» свидетельствует Игнатий Домейка  —  белорусский шляхтич, участник национально-освободительного восстания 1831 г. (прообраз одного из литературных героев поэмы «Дзяды» Адама Мицкевича, впоследствии  —  один из отцов-основателей Республики Чили). В Виленской тюрьме, куда И. Домейку бросили после ареста, под видом инсургента был помещен полицейский агент. Однако действовал он столь топорно, что спустя несколько дней был с позором разоблачен.

Эффективность работы «кроликов» испытал на себе сам будущий основатель советской правоохранительной системы Феликс Дзержинский. Несколько месяцев он сидел в камере Центральной варшавской тюрьмы с арестантом, который быстро втерся ему в доверие. Феликс Эдмундович, несмотря на природную подозрительность, проникся к сокамернику уважением. А на суде выяснилось, что этот человек был платным агентом политической полиции.

Став председателем ВЧК, Дзержинский не забыл преподанного ему урока. Институт тюремных стукачей пышным цветом расцвел во времена сталинских лагерей. Любопытные могут выяснить историю вопроса в книге А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

В настоящее время агенты ВКР  —  самый эффективный инструмент оперчасти по раскрытию и предотвращанию преступлений.


* * *

Оказавшись за стенами Бутырки, «агент Сорока» понял: теперь ему ни за что не соскочить с крючка оперчасти. Обратного пути не было  —  в случае малейшего ослушания мусора спокойно могли «слить» стукача через других агентов. Да и «подписка о добровольном сотрудничестве» дорогого стоила. Коготок увяз  —  всей птичке пропасть!

Было очевидно: работать на мусорню придется не за совесть, а за страх. Было очевидно и другое  —  Лука на всю жизнь возненавидел Дмитрия Михайловича К., который и втравил его в эту авантюру...

...»Агент Сорока» отлично запомнил своего первого клиента. Им стал молодой пацанчик Аркаша У., со слов Дмитрия Михайловича  —  рядовой «пехотинец» из оргпреступной группировки, обвиняемый по «бандитской» в то время 77-й статье Уголовного кодекса.

Даже человеку, далекому от криминала, было понятно, что Аркадий У. этот никак не мог быть бандитом. Тщедушный, запуганный первоход, он до ареста работал водителем в какой-то подмосковной фирме. То ли оперчасть выполняла чей-то заказ, то ли пацанчик должен был стать «громоотводом» для серьезных людей, но инструкции Лука получил четкие: расколоть клиента во что бы то ни стало.

«Объект внутрикамерной разработки» оказался немногословным, запуганным и потому не шел ни на какие контакты с сокамерниками. Даже авторитета Луки оказалось недостаточно, чтобы разговорить подследственного. Пришлось провернуть нехитрую комбинацию. Один «кролик», страшный-страшный урка с татуированным торсом, сделал вид, что собирается «опустить» Аркашу У. И лишь заступничество «смотрящего» спасло пацана от непоправимого... Впрочем, и это не помогло: в доверительной беседе с Лукой первоход признался  —  мол, никак не могу понять, за что же меня «закрыли».

 —  Не хочет колоться,  —  хмуро признался «агент Сорока», ерзая на «трамвае» карцера; именно в этом помещении и происходили конспиративные встречи с майором Дмитрием Михайловичем К.

 —  Что значит  —  «не хочет»? Бери бумагу, пиши...

 —  Что писать?

 —  Диктую. «Объект внутрикамерной разработки Аркадий У. попросил передать оставшимся на свободе участникам устойчивой оргпреступной группировки, что тайник с оружием находится в подвале заброшенного дома в районе станции метро «Сокольники». Объект требует, чтобы оружие было продано в самое ближайшее время...»

Несомненно, «тайник с оружием в районе станции метро «Сокольники» должны были организовать виртуозы подстав из мусорни. Письменные показания «кролика» сводили шансы Аркадия У. к полному нулю.

Лука быстро проникся службой. Будучи человеком неглупым, он понимал: буреть и зарываться не следует. Да и сексотом он оказался превосходным: по пустякам не надоедал, в рассуждения и предположения не вдавался, каждый рапорт содержал только четкую и серьезную информацию.

Конечно, работа «кролика»  —  это не только «туфта», которую от его имени изредка заряжала оперчасть. Порой приходилось иметь дело с реальными уголовными тайнами. Авторитета Луки было достаточно, чтобы расколоть «объект внутрикамерной разработки» за несколько дней. Оперчасть прикрывала информатора грамотно и с умом: бывало, что «кум» отдавал на раздербан братвы второстепенных стукачей, чтобы сохранить самого ценного.

Работать приходилось не только в Бутырке. Оперчасти московских ИЗ забирали «агента Сороку» для своих нужд, как проститутку с Тверской, и, вдоволь попользовавшись, отпускали домой. Менялись оперативники, менялись следственные изоляторы и «хаты», и лишь одно оставалось неизменным: высочайший класс «агента ВКР»...

Среди «объектов внутрикамерной разработки» попадались и откровенные негодяи. Лука отлично запомнил дело «Тушинской отравительницы». Сорокалетнюю даму безуспешно кололи на чистосердечное признание в столичной тюрьме Капотня. Следователи были бессильны: подследственная сразу ушла в глухой «отказ». На «кролика» возлагалась последняя надежда...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Следственный изолятор в московском районе Капотня  —  самая молодая тюрьма российской столицы. Нормы содержания, 4 кв. метра на человека, полностью соответствуют международным нормам (в большинстве российских ИЗ человеку, находящемуся под следствием, приходится обитать на 1 — 1,5 «квадратах»). ИЗ № 50/9 создан на базе бывшего ЛТП (лечебно-трудового профилактория). Рассчитан на 450 мест. Первыми арестантами Капотни стали несовершеннолетние и женщины, переселенные сюда из Бутырской тюрьмы.

С момента открытия ИЗ № 50/9 считался самым благоустроенным в Москве  —  в тюрьму постоянно водили международные делегации.

Среди известных арестантов, прошедших Капотню,  —  несколько воров в законе, а также Тамара Павловна Рохлина, которую Генпрокуратура РФ обвиняет в убийстве супруга, генерала и депутата Госдумы Льва Рохлина.

Несмотря на относительно комфортные условия содержания, среди столичной братвы Капотня пользуется самой незавидной репутацией. Причина  —  близость базы московского ОМОНа. По утверждению арестантов, «маски-шоу» устраиваются тут регулярно. Бойцы ОМОНа в черных вязаных шапочках «ночь» выводят арестантов в коридор и отрабатывают на них удары дубинками.

Никакой медицинской помощи пострадавшие не получают.

В июне 2002 года у стен Капотни состоялся несанкционированный митинг друзей и родственников арестантов. Были составлены списки жертв избиения  —  всего 38 фамилий.

В Московскую областную прокуратуру поступило заявление: «Просим разобраться с инцидентами, которые происходят ежедневно с 19 июня 2002 года... Просим создать комиссию из независимых медицинских экспертов для проверки фактов избиения заключенных и принять меры в отношении виновных...»

Виновные наказаны не были.

 

Оперчасть сразу ввела «агента Сороку» в курс дела. Погожим августовским днем, пообедав супом с солями талия, в московском районе Тушино погибла целая семья: отец и трое детей. Круг подозреваемых сузился до одного человека: мачеха. Во-первых, по образованию она была химик. Во-вторых, она не любила ни мужа, ни пасынков. В-третьих, у нее был побудительный мотив  —  четырехкомнатная квартира. По версии правоохранителей, сорокалетняя дама вышла замуж за многодетного вдовца лишь с одной целью  —  завладеть его жилплощадью.

Однако следственная версия  —  это одно, а конкретные доказательства  —  совсем иное. На суде отравительницу могли освободить «из-за недостатка улик». На допросах подозреваемая убивалась по любимому мужу и его детям, писала на следователей жалобы.

Тем не менее прокурор поверил сыщикам и разрешил задержать подозреваемую на несколько дней.

Двое суток безутешную вдову продержали в одиночной камере. И лишь после этого вывели в следовательский кабинет  —  помыть полы... Там уже работал пожилой мужчина, по виду  —  типичнейший уголовник. Выглядел он весьма убедительно: обилие татуировок, сизая металлическая фикса, махровая блатная феня...

Проницательный «кролик» сразу же понял: менты не ошиблись в своих подозрениях. Слишком уж нервно вела себя дамочка, слишком уж быстро бегали у нее глазки...

Вертухай, приведший подследственную в кабинет, постоял несколько минут и вышел в коридор. После «одиночки» у дамочки наблюдался явный дефицит общения. Да и уголовный статус пожилого блатаря явно располагал.

За сорок минут совместного труда многоопытный «агент Сорока» сообщил, что спустя несколько дней его выпускают «под подписку о невыезде». Затем предложил передать «маляву» родственникам.

 —  Может, еще че надо?  —  безразлично спросил он.  —  Не менжуйся, поможем. На тюрьме братва всегда помогает друг другу.

Дамочка колебалась, раздумывая  —  принимать предложение или нет. Однако все-таки доверилась пожилому уголовнику: человек с такой выразительной внешностью явно не мог сотрудничать с ментами.

Спустя пять минут Лука знал и о тайнике в подъезде, и о баночке с солями талия, там хранящейся, и о том, что эту баночку надо выбросить в Москву-реку...

 —  Если все сделаете  —  я вам очень хорошо заплачу, когда на свободу выйду,  —  пообещала отравительница.

Когда уборка кабинета была закончена, подследственную отправили на «сборку». А «кролик», сидя в кабинете опера, подробно пересказал все, что поведала ему отравительница.

Каково же было ее удивление, когда на следующий день следователь продемонстрировал ту самую баночку с солями талия! Крыть было нечем: статья 105, часть вторая, шла однозначно. Вещдок настолько огорошил подследственную, что она сразу же подписала «чистосердечное признание»... Как ни странно, на «кролика» она даже не подумала. Отравительница посчитала, что ей просто фатально не повезло  —  мол, сыщики раскрыли тайник раньше, чем блатарь вышел на свободу...


* * *

Век «кроликов», как правило, недолог. Даже если стукача и не разоблачат сокамерники, возможностей отправиться на тот свет предостаточно: туберкулез, язва желудка, сердечная недостаточность... Условия содержания в следственных изоляторах доведут любого... Так что рассказы об агентах ВКР, по тридцать-сорок лет стучащих в оперчасть,  —  не более чем миф.

За десять лет работы на счету «агента Сороки» было около восьми десятков раскрытых преступлений: убийства, наркоторговля, кражи со взломом, бандитизм, вымогательства и так далее. Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба Сороки, если бы в середине 2002 года у него не открылся «тубик».

 —  Поработаешь еще чуточку, получишь хорошее одноразовое пособие  —  и гуляй!  —  пообещал незнакомый оперативник «спецблока» Матросской Тишины, куда Луку вызвали для очередной пробивки.

«Объект внутрикамерной разработки» был очень серьезным. Чеченский бандит Лече Исламов (он же Лече Борода) наводил ужас на московских коммерсантов еще в конце восьмидесятых...

 

ИЗ СООБЩЕНИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО АГЕНТСТВА «ПРИМА» ОТ 13 НОЯБРЯ 2002 ГОДА:

Дело чеченского полевого командира Лече Исламова отправлено на повторное рассмотрение в первую инстанцию  —  Краснодарский краевой суд. Такое решение вынесла 13 ноября коллегия Верховного Суда РФ под председательством судьи Анохина. По словам адвоката Исламова Нодара Дуишвили, государственный обвинитель сегодня снял с него обвинение в удержании заложников.

Таким образом, теперь Лече Исламову инкриминируют только участие в незаконных вооруженных формированиях в Чечне в 1997 — 2000 годах. Как сообщает «Российское движение за независимость Чечни», сотрудники ФСБ задержали Лече Исламова в Чечне в августе 2000 года. В июне этого года Краснодарский суд приговорил его к девяти годам лишения свободы, признав виновным в участии в незаконных вооруженных формированиях и в удержании заложников (офицеров российского ОМОНа). Недавно Исламова перевели из пересыльной тюрьмы на Красной Пресне в следственный изолятор на Матросской Тишине, где он, видимо, и пробудет до повторного рассмотрения дела в Краснодаре.

 

В ИЗ № 99/1 стукач работал нечасто: Матросская Тишина находилась в ведении спецслужб, у которых наверняка были свои «кролики». Однако серьезность ситуации требовала присутствия такого агента ВКР, который бы пользовался в уголовных кругах непререкаемым авторитетом. Именно потому выбор и пал на «агента Сороку».

Инструктаж в оперчасти был непродолжителен. Кроме всего прочего, Лече Борода подозревался в торговле оружием. Впрочем, Луку удивило не это; кого теперь удивишь продажей нескольких автоматов!

 —  Лече Борода  —  вор в законе,  —  с кривой улыбкой объявил оперативник.

 —  Да какой же он вор?!  —  невольно вырвалось у шестикратно судимого рецидивиста.  —  Он же по жизни «автоматчик»! Он же воевал, приказы выполнял! Да он же за такие слова на «зоне»...

 —  Не знаю, не знаю. Может, купил звание, может, и вправду «короновали». Но будь осторожен...  —  серьезно предупредил «кум».  —  Лече сейчас с Краснопресненской пересылки привезут. Через полчаса поднимешься в «хату», куда мы его пропишем. Если он вором представится  —  не перечь. Нас не интересует, кто он  —  вор или не вор. У него где-то в Москве тайник с оружием есть... Его и предстоит отыскать. А теперь  —  слушай, что надо сделать.

 «Российская газета».
 «Воры в законе делят корону».
 4 апреля 2002 года.

(...)

...Еще в Краснодаре Исламов самовольно объявил себя вором в законе. За последние годы это звание утратило прежний престиж в воровском мире, поскольку его стало возможно не «заработать» в скитаниях по тюрьмам, а банально купить за деньги. По воровским «понятиям» бригадный генерал не мог быть вором в законе, что называется, по определению. К тому же выяснилось, что его «официально» никто не короновал.

Скандал разгорелся нешуточный. Есть бы Бороде из дырявой посуды, если бы за него не вступились несколько влиятельных в криминальном мире воров в законе, ранее поддерживавших с Исламовым дружеские отношения. В поддержку Лечи из мурманской зоны прислал «маляву» некий Робинзон Арабули. В преступном мире его считают почти легендой за то, что когда-то ему удалось сбежать из тюменской тюрьмы и добраться до Москвы. Не менее значимым было и слова Саши Ташкентского, Огонька, Хусейна Слепого, Гиджи, Пецо, Омара Уфимского, Гижуа, Салманулы Абдуразакова.

Правда, другие не менее влиятельные воры в законе, а именно Артик, Муслим, авторитет Мустафа, объявили, что их одноплеменник  —  чеченец Лече Исламов  —  самозванец, мотивировав тем, что он является бригадным генералом и принимал активное участие в НВФ Чечни, что противоречит так называемым «воровским правилам». Страсти накалились настолько, что в конце сентября прошлого года стало актуальным собраться на сходку. И она состоялась в столичной гостинице «Салют».

Это надо было видеть! По одну сторону стола сидели Артик и Муслим с некими Адамом и Салаватом, по другую  —  Салманула Абдуразаков по кличке Тимур и Ризван Сатуев. Несмотря на то что на встречу был приглашен Бекаев Омар (Уфимский), он почему-то не пришел. Как говорится, слово за слово, тем более если это такие слова, как «борш вате», по-чеченски «не мужчина», но очень быстрое обсуждение «криминального статуса» Лече Исламова привело к драке с поножовщиной между сторонами. На официальном милицейском языке это звучало так: «в результате столкновения многие из участников получили телесные повреждения, в том числе легкие ножевые ранения, поврежден «Мерседес» Муслима». Среди получивших легкие ножевые порезы  —  Артик. Но эмоции  —  эмоциями, драка  —  дракой, а вопрос-то остался нерешенным. Кроме того, стороны не пришли к общему знаменателю и по некоторым финансовым вопросам...

 

Перед тем как определить «кролика» в камеру, над его обликом поработали гримеры из оперчасти. Перво-наперво на Луке разорвали одежду  —  мол, колоться на допросе не хотел, вот и пришлось «прессануть». В медсанчасти, куда агента ВКР завели непосредственно перед «работой», на него вылили несколько пробирок со свежей донорской кровью. Картину довершала естественная бледность арестанта, большую часть жизни проведшего за тюремными стенами. Подготовка удалась на славу  —  даже самый проницательный уголовник ни за что не заподозрил бы подставы. Вид пожилого, избитого мусорами авторитета мог вызвать только сочувствие. Такому человеку было грех не довериться.

«Хата», куда поместили агента ВКР, буквально ошеломила Луку. Ни «шконок» в три яруса, ни вонючих «толканов», ни спертого воздуха...

Помещение сияло свежим евроремонтом. Холодильники, телевизоры и микроволновые печи радовали взгляд. Со стен была убрана так называемая «шуба» (волнистый накат), а с решеток  —  «реснички» (наваренные на прутья металлические уголки, не позволяющие рассматривать улицу). Вертухаи, конвоировавшие стукача на новое место, выглядели воплощением вежливости; к подследственным они обращались исключительно на «вы».

Это была настоящая тюрьма гостиничного типа, которой вполне можно было дать международную классификацию «три звезды». Выглядела она куда привлекательней малогабаритной однокомнатной квартиры на окраине, где много лет жил «агент Сорока»...

Да и арестанты были не прожженными блатарями, завсегдатаями пересылок и зон, а вполне законопослушными гражданами. Видимо, это были обыкновенные коммерсанты, обвиняемые по «экономическим» статьям. Впрочем, наметанный глаз Луки сразу определил, что среди сокамерников наверняка есть коллеги по стукаческому ремеслу...

Шестикратно судимому рецидивисту ввиду его возраста, состояния здоровья и высокого статуса в криминальных кругах определили самое почетное место у окна. То и дело охая, «кролик» улегся поверх одеяла.

 —  Мусора прессанули...  —  простонал он, утирая с лица свежую кровь.  —  Говорить не могу...

Лече Исламова привели на «хату» лишь после отбоя. Едва взглянув на него, «кролик» безошибочно определил: расколоть этот «объект» будет непросто. Слишком уж независимо держал себя «вор в законе».

Едва за чеченцем захлопнулась дверь, «кролик» незаметно подал ему условный знак: берегись, вокруг стукачи!

Лече кивнул: мол, спасибо, понял. И, улегшись на «шконку», сразу заснул.

Дальнейшие события развивались по хитрому сценарию, разработанному в оперчасти.

Несколько дней кряду сокамерники пытались разговориться с Исламовым. Но тщетно: чеченский «вор в законе» никому не доверял. То ли его уголовный опыт подсказывал, что не стоит быть слишком откровенным с сокамерниками, то ли он сразу доверился тайному знаку, поданному пожилым татуированным уркой...

Лука не участвовал в разговорах. Лежа на кровати, он тихо постанывал, то и дело прикладывая к голове мокрую тряпку. Сокамерники видели, что дух святого Кондратия уже витает над ним. Однако блатаря почему-то не спешили перевести на «больничку»...

За это время Исламова лишь единожды вызвали на допрос.

 —  Где тайник с оружием?  —  спросил следак.

 —  Не знаю, о чем говоришь, гражданин начальник!  —  ухмыльнулся Лече.

 —  Не знаешь? Ну и не надо. Мы тут твоего дружка «закрыли»,  —  мент назвал фамилию подельника Лече, находящегося в федеральном розыске.  —  «Прессанем» его как следует  —  он и расколется. А чем на него надавить можно  —  сам знаешь!

В камеру Исламов вернулся в мрачном расположении духа. Он понимал: подельник действительно мог расколоться. Следовало как можно быстрее перепрятать оружие. Для этого надо было как-нибудь связаться с друзьями на воле. «Дорог» у Лече не было никаких  —  за чеченом следили так, будто бы он был приговорен к гильотине. Спасти Исламова мог только счастливый случай...

Такой случай внезапно представился следующей ночью. Пожилой уркаган Лука, лежавший на «шконаре» у окна, был совсем плох: острый сердечный приступ мог завершиться летальным исходом. Тюремный «лепила», вызванный к умирающему, был категоричен  —  арестанта следует немедленно госпитализировать для последующей операции. «Больничка» ИЗ № 99/1 не предусматривала ни аппарата искусственной терапии, ни хирургов, а это означало одно: Луку придется везти в обычную больницу.

Санкционировать подобное мог лишь начальник ИЗ. Прибыв в камеру, «хозяин» мрачно выслушал тюремного доктора.

 —  И что  —  действительно может подохнуть?  —  спросил он.

 —  В любой момент.

 —  Из-за этой татуированной мрази с нас, чего доброго, еще погоны снимут. Ладно, отвезите его в больницу. И чтобы никаких посторонних!  —  распорядился «хозяин», вкладывая в сказанное угадываемый подтекст: мол, главное теперь  —  избавиться от умирающего. А если он и подохнет в гражданской больнице  —  пусть следствие с тамошними докторами разбирается!

Спустя несколько минут санитары бережно положили «агента Сороку» на носилки. В момент выноса тела в камере возникло легкое замешательство, которым и воспользовался Исламов. Подойдя к уркагану, он незаметно сунул ему в руку «маляву», адресованную подельникам. Лече Бороду можно было понять: ведь пожилой умирающий урка был единственным человеком на «хате», заслуживающим доверия!..

...На следующий день чеченцу продемонстрировали пять автоматов и полтора килограмма тротилла, извлеченные из тайника.

 —  Я же тебе говорил, что твой подельник расколется!  —  злорадно напомнил мент.  —  Вот он и раскололся...


* * *

В конце 2002 года «агент Сорока» наконец получил вольную. Конечно, он мог бы и дальше продолжить работу на оперчасть, однако годы брали свое. Да и «тубик» не позволял работать в следственных изоляторах.

Минюст, в ведении которого находятся тюрьмы, не предусматривает для «кроликов» торжественных проводов на покой. Все произошло тихо и по-будничному: опер, с которым Лука работал чаще других, с чувством пожал ему руку, поблагодарил за сотрудничество и выставил бутылку водки.

 —  Чем заниматься-то будешь?  —  лениво поинтересовался мент.  —  Как дальше собираешься жить?

Нехитрый вопрос сразу поставил «кролика» в тупик.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С Н.П., БЫВШИМ ОПЕРАТИВНИКОМ РОЗЫСКНОГО ОТДЕЛА ГУИНа МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ
 (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

Раньше любое преступление раскрывалось на раз. Теперь сложней. Новой агентуры почти нет, старую развалили.

«Кролик»  —  умирающее ремесло. Кто сейчас пойдет на такую работу? Мало того, что ты стукач, так еще и нищий.

Еще лет десять назад хоть чем-то ответить человеку могли: деньгами, квартирой, пропиской. А сейчас только на компромате вербуем да на личном уважении. В советское время «кролик» за свою работу получал от 150 до 230 рублей, по тем временам это были неплохие деньги. А еще давали комнату в коммуналке. Сейчас агент ВКР получает голый оклад опера  —  без звания и командировочных за время сидения в камере: всего около 3 тысяч рублей. За это «кролик» должен отсидеть не менее десяти суток в месяц.

Оформить пенсию невозможно. Не предусматривает статья расходов в МВД и Минюсте, из которой платят «кроликам», перечислений в Пенсионный фонд. Из-за этого от бывших агентов к МВД и Минюсту уже есть несколько судебных исков.

И выхода из этой ситуации никакого...

 

Вопрос «как жить дальше» преследовал отставного «кролика» много дней после прощальной пьянки.

А действительно  —  чем обычно занимаются отставные стукачи?

Хорошо живется пенсионеру-слесарю. Поставил себе в сарайчике верстачок с тисками и шуруй напильником, точи детальку. Неплохо и пенсионеру-циркачу: дрессируй уличных котиков, собирай на представления окрестных детишек! Замечательно пенсионеру-садовнику: бери в руки резиновый шланг и поливай городские клумбы, люди только спасибо скажут! Даже пенсионер-мент  —  и тот, отправившись куда-нибудь в лес, может день-деньской свистеть в милицейский свисток...

И Лука с ужасом осознал: теперь, когда он оказался не у дел, жизнь потеряла всякий смысл. Жизнь за тюремными стенами выглядела хаотичной, неупорядоченной и потому совершенно бессмысленной.

Но главным было даже не это. За восемь лет профессионального доносительства привычка рисковать и щекотать нервную систему стала второй натурой. «Агент Сорока» давно уже чувствовал себя своим на двух враждующих полюсах: и среди братвы, и среди ментов. Ему уже трудно было разбить эти две роли на главную и эпизодическую.

Детей и внуков, о которых можно было бы заботиться и чью заботу принимать, у Луки не было. Немногочисленные родственники отказались от рецидивиста еще лет двадцать назад. Не было у него и друзей, которым можно излить душу.

И отставной «агент ВКР» запил...

С самого утра отправлялся на оптовый рынок, покупал литр самой дешевой «самопальной» водки и еще по дороге в свою квартиру, на лестнице, скручивал латунную пробку. В прихожей прикладывался к горлышку, делал несколько обжигающих глотков и до наступления сумерек недвижно сидел на кухне, тупо смотрел на пустеющие бутылки, стараясь ни о чем не думать. И так, в прозрачной горечи алкоголя, незаметно утекали еще одни сутки его жизни. По ночам Лука заходился в болезненном кашле и, выплевывая кровавую слюну, понимал: суток этих остается все меньше и меньше.

О своих клиентах он почти не вспоминал. Исключением был разве что первый «объект внутрикамерной разработки»  —  тщедушный пацанчик Аркаша У., которого майор Дмитрий Михайлович К. требовал расколоть во что бы то ни стало. Только теперь до «агента Сороки» дошло, соучастником какой мерзости его сделали...


* * *

Шестикратно судимый рецидивист по кличке Лука ушел из жизни тихо и незаметно. Просто перестал появляться на улице. Сперва бабушки на скамейке судачили  —  мол, а куда исчез этот старик-уголовник с густо татуированными руками? Может, опять посадили?

Однако спустя несколько дней о нем позабыли. У говорливых бабушек нашлись куда более важные темы для разговоров: болезни внуков, школьные экзамены внучек, благоустройство детских площадок...

Спустя несколько недель у соседей, живших под квартирой Луки, неожиданно потек потолок. Жидкость, сочившаяся сквозь перекрытия, имела нежно-зеленый цвет и омерзительный запах.

Обеспокоенные соседи бросились звонить в квартиру. Несмотря на то что входная дверь была двойной, жуткое зловоние явственно ощущалось и на лестничной площадке.

Прибывшие спасатели в присутствии участкового и понятых вскрыли дверь. И сразу же потянулись к противогазам  —  смрад из квартиры, казалось, проникал в каждую клеточку, парализуя мозг и провоцируя рвотные спазмы.

В центре единственной комнаты лежал хозяин квартиры. Тело его раздулось до невероятных размеров. В огромном вздувшемся животе бродили трупные газы. Несмотря на то что труп был тронут тлением, на левой руке покойного виднелись расползшиеся порезы. Правая рука сжимала финку. Несомненно, это было самоубийство. Недопитая бутыль «Гжелки» поодаль мертвеца свидетельствовала, что в момент смерти Лука был нетрезв.

А на кухонном столе лежал аккуратный белый листок.

 

Генеральному прокурору

Российской Федерации

От бывшего секретного агента

внутрикамерной разработки L.

(агентурный псевдоним Сорока)

 

ЗАЯВЛЕНИЕ

В декабре 1994 года, находясь под следствием в ИЗ № 77/2 (в то время  —  СИЗО № 48/2), я под давлением майора внутренней службы, старшего оперуполномоченного Дмитрия Михайловича К., подписал обязательство «добровольно сотрудничать с оперчастью». С декабря 1994 года по ноябрь 2002 года с моей помощью было раскрыто немало особо тяжких преступлений.

(...)

Однако в декабре 1994 года я оговорил невиновного человека  —  Аркадия У., бывшего в разработке оперчасти. Аркадий У. обвинялся по 77-й статье УК («Бандитизм»), и мне под угрозой физической расправы было предложено подписать донос, что Аркадий У. якобы передавал подельникам план тайника с оружием, находящийся в р-не метро «Сокольники». Прошу принять ко мне и к бывшему старшему оперуполномоченному ИЗ № 77/2 Дмитрию Михайловичу К. самые строгие меры.

 

Смерть бывшего «агента ВКР» была квалифицирована как суицид на алкогольной почве. Предсмертное заявление, естественно, до адресата не дошло: мало ли что придет в голову самоубийце с шестью судимостями, да еще в состоянии алкогольного опьянения?!

Спустя несколько дней останки Луки нашли упокоение на Хованском кладбище. На могиле его нет креста. Над холмиком возвышается небольшая деревянная пирамидка со скромной табличкой: фамилия-имя-отчество, даты рождения и смерти. Со временем деревянная пирамидка рассыплется в труху, пожухнет надпись на табличке, а могилу сравняет бульдозер. И единственной памятью о бывшем заслуженном стукаче станет лишь никому не нужное признание, хранящееся на стеллажах архива...

Детоубийца

 

ТЕКСТИЛЬЩИКИ, ИЗ № 77/6

«ДЕТОУБИЙЦА»

Не прелюбодействуй.
Новый Завет

 Убийство матерью новорожденного ребенка во время или сразу же после родов, а равно убийство матерью новорожденного ребенка в условиях психотравмирующей ситуации или в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости,  —  наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Статья 106 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Есть женщины, рано или поздно осознающие: молодость преходяща, красота не вечна, а прелести, на которые клюют мужики,  —  товар скоропортящийся... А ведь время неумолимо бежит. Вот и одну подругу в загс увезли, и другую, только я, дура, в старых девках засиделась...

Женщины, которые так считают, как правило, очень хотят выйти замуж.

И есть женщины, рано или поздно осознающие: зрелость неизбежно сменяется старостью, главное в бабе не красота, а ухоженность, да и мужика можно подыскать другого, покрасивше и побогаче, а не этого сидящего перед телевизором пьяного урода в грязных носках, который копейки в дом принести не может... А ведь время неумолимо бежит. Вот и одна подруга развелась, и вторая, и обе сразу помолодели на десять лет, и только я, дура, всю жизнь за уборкой, стиркой да готовкой проведу.

Женщины, которые так считают, как правило, очень хотят развестись.

Наташа Станпакова относилась к первой категории  —  в силу возраста, общественного статуса и недостатка жизненного опыта...

(По просьбе правоохранительных органов авторы изменили фамилию фигурантки.)

А как же не стремиться к замужеству, если тебе уже целых двадцать два года, если большинство подружек по школе да ПТУ уже катают по дворам детские коляски, если даже бабки, сидящие на скамейках у родного подъезда, неодобрительно шушукаются при твоем появлении: мол, засиделась Колина дочка в девках!

Да что там бабки!

Даже родной отец, вот уже полгода не получающий на своем заводе зарплату, однажды выпалил в сердцах: «Хоть бы замуж тебя кто взял, дуру такую... Копейки в дом не приносишь, а ведь кормить тебя да поить... Сдалась на нашу голову!»

Девушка не смела перечить  —  ни насчет дуры, ни тем более насчет копейки, которую она действительно в дом не приносила. Да и где ее в этом убогом райцентре взять, копейку-то: половина предприятий закрыта, а там, где еще работают, зарплату не платят. Правда, после окончания ПТУ Наташа пыталась вступить в ряды торговок сигаретами и пивом на жэ-дэ вокзале, но злые тетки, оккупировавшие перроны, не приняли ее в свой круг. Она пыталась работать самостоятельно, таясь от соперниц, но вскоре была повязана за безлицензионную торговлю милицией. Так девушка впервые познала жестокие законы конкурентной борьбы. Профессия швеи-мотористки, полученная по окончании «бурсы», была в городке неактуальной: из всего Наташиного выпуска на фабрике работатало лишь три девчонки, да и то задарма, без зарплаты.

 —  Мы еще хорошо живем,  —  говорил отец.  —  Вон, в Костромскую область к братану ездил... Так там треть деревень до сих пор без электричества! Завезут соляру для дизеля  —  есть свет. Не завезут  —  кушай самогон при лучине...

От жизни такой оставался лишь один выход: замужество.

Наташа стремилась замуж. Очень стремилась. Наверное, ни один солдат-срочник не стремился на дембель так люто и отчаянно, как она  —  покинуть родной дом.

Со свойственным возрасту максимализмом она мечтала о красивом благородном мужчине с внешностью Саши Белого из сериала «Бригада» с соответствующим джентльменским набором: «Мерседес» на пол-улицы, походы в казино, заграничные курорты, дорогие подарки. Чтобы обеспечивал ей «красивую жизнь» и мог дать любому в морду. И чтобы подруги завидовали. Она даже трахаться начала много позже сверстниц, не с тринадцати, как было тут принято, а лишь в семнадцать, тем самым вызывая насмешки и недоумение подруг.

Насмешливые подруги не понимали глубины Наташиного замысла: при знакомстве с перспективным мужчиной девственность всегда можно продать подороже! Так, во всяком случае, считала она сама.

Правда, со временем от наивного максимализма не осталось и следа. Бытие в городке было далеко не кинематографическим. Мужская часть населения выглядела плюгавой, засаленной и как будто даже застиранной, чем-то неуловимо напоминая шмотки из секонд-хенда. «Мерседесов» на пол-улицы здесь в глаза не видели, так же как и казино. Поездка в Москву приравнивалась к путешествию за границу. А самым богатым мужчиной считался волосатый азербайджанец Мамед, держащий в городе торговлю цветами, а по смутным слухам,  —  и наркотиками.

И до обидного не наблюдалось мужского благородства... Местные пацаны даже в глаза обзывали девчонок «поревом» и «телками». В их глазах особы прекрасного пола были лишь потенциальными объектами совокупления. К тому же едва ли не все население городка злоупотребляло продукцией местного ликероводочного завода и даже техническими спиртосодержащими жидкостями. Многие курили «дурь», некоторые сидели на «игле». И оставалось лишь удивляться, где эти нищие берут деньги на алкоголь и наркотики.

К восемнадцати Наташа наконец осознала: мечты о красавце-мужчине лучше отставить как несбыточные и попытаться подыскать что-нибудь попроще, поближе. Круг развлечений в маленьком городке невелик. Единственным местом, где можно было заклеить мужика, оставался дэка, где в будни по вечерам крутили фильмы из жизни суперменов да терминаторов, а в субботние вечера устраивали дискотеку, или, по-местному, «дискач».

Наташа хорошо запомнила тот «дискач», на который она впервые пошла с твердым намерением «сняться». Вечером забежала к подруге Таньке: покурить, посплетничать, а если повезет  —  выпросить на пару часов ее самое крутое платье, с декольте до самого пупа. Подруга отличалась понятливостью и проницательностью и, сдергивая с вешалки наряд, одобряюще улыбнулась: все правильно, Натаха, гулять надо, пока молодая, а не целку-невидимку из себя корчить! Сколько той жизни... Да и что это за жизнь!

Вот на «дискаче» действительно жизнь: блики цветомузыки, импортные песни, зажигательный русский «казачок» под ритмы чикагского рэпа и вообще веселье через край... А главное  —  «медляк», то есть медленный танец, на который пацаны приглашают девчонок... Правда, в полутьме пацаны нещадно лапают партнерш, но ведь, может, среди парней тоже есть порядочные?! В смысле  —  которые замуж предложат.

В тот же вечер она и познакомилась со своим первым парнем, прыщавым студентом местного политехникума. Правда, до красавца-мужчины ему было далеко, да и «Мерседеса» на пол-улицы у него не наблюдалось. Зато было место для встреч  —  комната в общаге, где молодой человек почему-то жил один. Наташа, памятуя о порядочности и вообще о девичьей чести, отдалась ему лишь на второй день знакомства. Акт великого таинства любви совершился на железной казенной койке. Запомнилось почему-то, как жутко скрипел панцирь железной кровати и как соседи за стенкой, не выдержав, спустя минут десять начали стучать.

Для девушки было очевидно: этот замуж не возьмет. А если и возьмет, то только в общагу...

Впрочем, теперь о замужестве она думала уже меньше, чем прежде. Почувствовав вкус настоящей жизни, девушка начала гулять. Сколько той жизни!

Прыщавого студента сменил его однокурсник, затем появился солдатик из местного гарнизона, затем какой-то пожилой, но богатый мужик, то и дело наезжавший в городок из Иванова, затем  —  бывший одноклассник, затем  —  его друзья, затем еще какие-то пацаны, имени которых она так никогда и не узнала... Наташе нравилось гулять, к тому же некоторые партнеры щедро накрывали девушке «поляну», то есть стол с выпивкой и закуской.

Станпакова изменилась. О желании выйти замуж почти не вспоминала, а если и вспоминала давешние мечты о «Саше Белом», то лишь для самоупрека: «Какая же я была дура!» Она освобождалась от иллюзий, как корабельное днище от ракушек. Мнение общественности меньше всего волновало гулящую. Правда, понятию «блядь», которое дворовые бабки иногда вымолвляли в ее адрес, она предпочла бы модное заграничное слово «путана».

Даже старики-родители без проблем отпускали дочь «ночевать к подруге»: а может, и впрямь кто замуж возьмет?


* * *

Так прошло полгода...

Менялся репертуар дискотеки, менялись знакомые, подруги да и просто партнеры, но жизнь в городке оставалась прежней. Время словно остановилось. Унылое полуголодное существование, хроническое отсутствие денег, работы и всяческих перспектив... Настоящая жизнь начиналась лишь по субботам, к пяти вечера, когда со стороны дэка гремели первые аккорды «дискача».

Но вскоре в Наташиной жизни произошло событие, круто изменившее ее судьбу. Как-то утром в дверь ее «хрущевки» позвонила подруга Танька  —  та самая, у которой девушка когда-то платье одалживала.

 —  Послушай, Натаха, такое дело,  —  начала она, глядя, как девушка накручивает бигуди на смоченные пивом волосы,  —  ко мне брат троюродный из самого Питера приехал, Лехой зовут. Ты что, такой пацан, крутизна неописуемая, без базара! Мы тут вечером собраться решили, девчонок почти нет, так, может, ты к нам придешь?..

 —  А сколько ему?  —  поинтересовалась хозяйка.

 —  Двадцать четыре.

 —  А чем занимается?

Танька, оглянувшись, понизила голос до заговорщицкого шепота.

 —  В Питере в «бригаде» одной... У «тамбовских». Бандит он, короче...

Волшебное слово «бригада» породили в Наташином сознании богатые художественные ассоциации: лимузины, казино, ночные клубы, бриллианты, соболя, «наезды», «стрелки» и прочая кинематографическая романтика... Так, во всяком случае, было в одноименном сериале.

 —  А он хоть не урод?  —  на всякий случай осведомилась Наташа.

 —  Да ты что  —  смеешься?  —  показательно обиделась подруга.  —  Стану я тебя под урода подкладывать... Так что  —  ждать или я вместо тебя другую телку приглашу?

И был вечер, и была «поляна», наверняка накрытая за деньги гостя, и был сам гость...

Питерский Леха превзошел все самые смелые ожидания. Он был высок, светловолос, обходителен, «круто прикинут» и, что самое странное, почти не матерился. В городке у него были какие-то дела. Молодой человек несколько раз переговаривался с коллегами по телефону, бросая что-то загадочное про «акции трикотажного комбината».

Из Питера он действительно приехал на иномарке. Наташа никогда не видела таких машин: белая, длинная, лакированная, с узкими фарами, а главное  —  с кнопочками на дверях: захотела стекло поднять  —  одну кнопочку нажала, захотела опустить  —  другую... Хитрое устройство называлось «электрический стеклоподъемник», но не это, не иномарка и даже не загадочный пейджер поразили Наташу: Леша действительно не был женат. Со слов гостя, он жил в Питере восьмой год, занимался серьезным бизнесом и (девушка просто не верила своим ушам!) давно уже подумывал обзавестись семьей.

 —  А почему вы в Питере невесту найти не можете?  —  памятуя о хорошем тоне и светских манерах, Наташа сперва упорно говорила Леше «вы».  —  Там ведь такой выбор...

Слова питерца прозвучали столь же загадочно, сколь и обнадеживающе:

 —  Еще со времен Тургенева известно: самые лучшие девушки живут в провинции вроде вашей. Есть женщины в русских селеньях!

Давешние мечты с новой силой всколыхнули ее душу... Вот он, ее принц из сказки, вот он, Саша Белый на крутой иномарке!

 —  Вы надолго к нам?  —  глаза девушки влажно заблестели.  —  И вообще: по делам или так?

 —  Недели на две... Считайте, что так. Надо же поддерживать родственные отношения! И вообще, Наташа, говори мне, пожалуйста, «ты». Идет?

Наташа поняла: это судьба. А за судьбу надо драться отчаянно и безжалостно, выгрызая свой кусок счастья зубами. И, поняв это, сделала все, чтобы обратить внимание Лехи на себя. Обольстительница и танцевала азартней всех, и улыбалась томней всех, и жеманней всех оттопыривала мизинец, когда пила шампанское... Больше всего она боялась, чтобы за эти две недели Леше никто не нажужжал в уши насчет ее дискотечных «съемов».

Только теперь она осознала очевидное: грустная участь бляди  —  платить за минутные удовольствия неизбежным страхом возможного разоблачения.

Однако все обошлось  —  во всяком случае, в тот счастливый вечер.

Во-первых, две соседские девки, бывшие за столом, большой опасности не представляли: старые (обеим по двадцать пять), безо всякой косметики (жрать нечего  —  какая уж там пудра!), и вообще  —  кикиморы болотные.

Во-вторых, кикиморы очень быстро нажрались «Столичной», и через полтора часа после начала застолья обеих можно было выносить ногами вперед.

А в-третьих, перспективный молодой человек обращал внимание исключительно на Наташу; последнее обстоятельство вселяло уверенность в то, что этот кусок счастья она отвоюет непременно...

...Наташа отдалась ему лишь на четвертый день  —  удалось уломать уезжавшую в деревню родственницу оставить ключ от квартиры. Она сразу прониклась значительностью момента и потому поняла: ни в коем случае не стоит демонстрировать свой опыт. В рот не брать и в очко ни в коем случае не давать! Леху надо было укатать не опытом, а целомудрием Татьяны из «Евгения Онегина»... Это ведь, кажется, поэт Тургенев написал, о котором умный пацан что-то такое говорил при знакомстве?

 —  Лешенька, ты ведь у меня только второй мужчина,  —  вздыхала она, деловито расстегивая бюстгальтер.

 —  А первый кто?  —  Леха не мог отвести от нее взгляда.

 —  Да изнасиловали меня год назад,  —  едва не расплакалась жертва бытовой преступности, засовывая под подушку вывернутые дырявые колготки вместе с трусами,  —  у нас ведь уголовников ужас сколько! Шла как-то вечером от подруги, мне нож показали и  —  в кусты. Даже закричать не успела... А ведь я до тех пор с парнями даже не целовалась...

Неизвестно, поверил ли Алексей этому утверждению, но в постели Наташа ему, кажется, понравилась. И не только в постели: понимая, как тяжело одинокому мужчине, девушка вызвалась стирать его рубашки, носки и даже трусы. Слабые попытки Лехи сослаться на троюродную сестру, которая тоже умеет стирать, не принимались: мол, Танька работает, не до стирки ей... Да и вообще: есть кому за тобой стирать!

Молодой человек не возражал: мол, если хочется, твое дело.

...И светил месяц над сонным городком, и падали звезды на крыльцо дома культуры, и была она счастлива, потому что знала: мечты сбываются. Еще немного, еще чуть-чуть  —  и заберет Леша ее из этой мерзости запустения в свой волшебный Питер, и будет катать на своей роскошной иномарке по Невскому, и будет она присылать подругам письма и фотографии, чтобы те дивились и завидовали.

А пока Леша катал ее на своей дивной тачке с «электрическим стеклоподъемником» только по городку: подруги злобно шипели, исходя слюной. Телефон звонил не переставая  —  интересовались, стервы, выпытывали, но счастливица отвечала туманно и загадочно: «Потом, потом...» Несколько особо бестактных стерв попытались было набиться в гости, разузнать, как оно и что, но были беспощадно посланы подальше.

Но все хорошее рано или поздно кончается, и счастье ее было не вечно.

Как-то утром Леша заявил, что завтра ему надо срочно ехать в Питер.

 —  Как?  —  не поверила Наташа.

 —  Да так... Дела у меня там,  —  пояснил молодой человек.

 —  А ты меня с собой заберешь?  —  наивно спросила девушка и тут же поняла всю бестактность своего вопроса, потому что Леша, нахмурившись, перебил:

 —  Извини, давай об этом в другой раз поговорим...

 —  Когда?  —  несчастная с трудом сдерживала слезы.

 —  Потом, потом...

 —  А ты еще приедешь?  —  Наташин голос предательски задрожал.

 —  Куда же я денусь! Приеду, как только с делами управлюсь.

Девушка поняла: ситуация может выйти из-под контроля. Надо что-то делать, надо придумать какой-нибудь ход, чтобы привязать его к себе окончательно. Уедет в свой Питер, найдет себе какую-нибудь... Там, между прочим, тоже носки стирать умеют. И не только это. Все мужики одинаковы: дай лишь до сладкого дорваться, а потом ищи его, кобеля шалого.

Она размышляла весь день, и лишь к вечеру ее осенило: ребеночка заделать надо, вот что! В будущем это даст неоспоримый козырь  —  я, мол, тебе потомство рожаю, так что будь любезен, вези меня на своей замечательной иномарке в санкт-петербургский Дворец бракосочетания.

...К той прощальной ночи она готовилась как никогда. Целый час простояла под душем, подмывалась, подбривалась, прихорашивалась. Вылила на себя полбутылки туалетной воды, надела единственные оставшиеся в живых колготки.

Последний вечер ничем не отличался от предыдущих: интимный антураж, последовательность взаимного сближения... Но девушка то и дело утирала платочком глаза; в этот момент ей было себя предельно жалко.

 —  Лешенька, любимый,  —  ворковала она, подсознательно подражая интонациям положительных героинь сериалов,  —  скажи мне, Лешенька, только честно скажи! Ты меня любишь?

 —  Люблю,  —  вздыхал молодой человек.

 —  Нет, ты честно-честно скажи: любишь или нет?

 —  Честно-честно: люблю.

 —  Ты будешь звонить мне? Будешь писать?

 —  Буду,  —  морщился Леша.

 —  А можно будет на мобилу звонить?

 —  Я оставлю номер,  —  обещал любимый.

А дальше  —  как обычно: скрип кровати, сбившиеся простыни, вздохи, охи и поцелуи...

 —  В меня, в меня кончай!  —  стонала девушка, закусывая нижнюю губу,  —  сейчас в меня можно!..

Наташа не заметила как заснула, а проснувшись, пришла в ужас: Леша уехал, и она так и не успела проводить любимого. Правда, любимый оказался заботливым: на столе, между тарелок и стаканов с недопитым шампанским, лежала стодолларовая бумажка. Но ни адреса, ни номера мобильника Леха почему-то не оставил. Впрочем, тогда она не слишком расстроилась: и то, и другое, и третье можно было узнать у подруги Таньки, его троюродной сестры...


* * *

За последующий месяц в жизни Наташи Станпаковой произошло три важных события.

Во-первых, она объявила всем, начиная от стерв-подруг и заканчивая папой-мамой, что скоро выходит замуж и уезжает в Питер.

Это вызвало неоднозначную реакцию. Отзывы были самыми разнообразными: от явной зависти стерв до совершенно искреннего родительского «Ну, наконец!».

Во-вторых, она уже совершенно точно знала, что беременна. Это внушало определенный оптимизм. Правда, ни о беременности, ни о желании сохранить ребенка она благоразумно никому не рассказывала.

А в-третьих, за все это время Леша так и не позвонил. Конечно, это вызывало смутную тревогу. Но о тревоге она также никому не рассказывала.

Попытки выяснить питерские координаты Лехи у троюродной сестры не увенчались успехом: Танька знала лишь номер мобильного телефона. А может быть, и адрес с телефоном знала, но по каким-то причинам решила не называть.

 —  А он тебе что  —  координатов своих не оставил?  —  делано удивилась подруга.

 —  Оставил, да я при уборке потеряла случайно,  —  выкрутилась Наташа.

В тот же вечер Наташа принялась названивать в Питер. Первый опыт обескуражил: приятный женский голос сообщил, что «абонент отключен или находится вне зоны действия сотовой связи».

С трудом сдерживая слезы, Станпакова принялась названивать Таньке.

 —  А что это за девушка вместо Лешеньки трубку берет?

Танька объясняла долго и упорно, и Наташа лишь через десять минут поверила, что это автоответчик.

Она названивала ему по десять раз на день, даже пыталась убедить «девушку», чтобы та передала привет Лешеньке, но реакции от любимого не было никакой.

Через три недели пришел счет за переговоры. Увидев цифры, отец девушки едва не упал в обморок. Наташа решила больше не звонить: авось Лешенька сам объявится на своей чудесной иномарке?

А время неумолимо бежало, и только на четвертом месяце беременности, когда у Наташи начался токсикоз и пуговица джинсов с трудом застегивалась на животе, она поняла, что гнусно обманута.

Запершись в ванной, бедная плакала больше часа, вспоминая, как стирала обманщику носки, как угощала самым вкусненьким и подмахивала ему, а он, кобелина, оказался бессердечным и неблагодарным. Еще и обрюхатил вдобавок!

Мечты разбивались с небесным звоном. Все возвращалось на круги своя: унылая и однообразная жизнь, полуголодное существование, змеиное шипение дворовых бабок: «Вишь ты, как ветром надуло! Догулялась, Колина сучка...» «Съем» на «дискаче» по субботам да просмотр телевизора вновь становился единственной радостью бытия. Ни Питера тебе, ни восторженных писем домой, ни фотографий с иномаркой, ни высокого статуса замужней столичной дамы...

В тот день несчастная, обменяв двадцать долларов, отправилась в кабак, где, напившись в хлам, материла все человечество, но больше  —  мужскую его часть. Ночью она отправилась к Таньке и, благоухая перегаром, предъявила: мол, подруга ты моя родная, какое говно ты подсунула? Но родная подруга вполне резонно возразила: я, мол, тебя только перепихнуться с братаном пригласила, а что ты себе потом в голову вбила, меня не колышет. Слыхала я твои байки, что якобы за Леху моего замуж выходишь, да только не разубеждала никого, потому что не из трепливых. А если наезжать на меня будешь  —  все узнают, кто ты есть...

Наутро, с трудом взяв себя в руки, Наташа поняла: следует как можно быстрей исчезнуть из этого городка, чтобы избежать разоблачения и позора внебрачной беременности. И потому, оставив родителям записку «Звонил Леша, срочно выезжаю в Питер», дочь выгребла из дому все семейные сбережения и спешно отправилась на вокзал. Но в Питер не поехала  —  что ей там делать, где подлеца этого искать? Решение пришло спонтанно: пересидеть и собраться с мыслями можно было, где обитала Наташина подруга по «бурсе», то есть ПТУ, Лиля Пономарева. Она вышла за москвича замуж, потом развелась, но так и осталась в столице, устроившись торговкой на рынок. Лиля была бабой бойкой и ушлой. По мнению Наташи, на ее помощь вполне можно было рассчитывать...


* * *

 —  ...У вас четыре с половиной месяца беременности, и аборт делать поздно... Можете одеваться.

Отойдя от гинекологического кресла, пожилой врач стянул резиновые перчатки и, включив кран, поставил руки под струю воды.

 —  И что же мне делать?  —  послышалось с кресла.

 —  Что, что... Рожать,  —  осторожно скосив взгляд на правую руку беременной и не заметив обручального кольца, гинеколог понимающе кивнул:  —  Ничего, не вы первая, не вы последняя. По «Закону об охране материнства и детства» вы имеете право на дотации государства. В конце концов, ваш ребенок  —  будущий российский гражданин. Вы где прописаны? В Ивановской области? Вот и отправляйтесь туда рожать... Девушка, я вообще не понимаю, чем вы расстроены? Вон, сколько бездетных женщин о ребенке мечтают! Это я вам как врач говорю...

Одевшись, пациентка смахнула навернувшиеся слезы и вышла из кабинета. В коридоре ее ждала подруга  —  высокая, с волевыми чертами лица и алым шрамом на подбородке.

 —  Ну че, Натаха?  —  спросила она.

Недавняя пациентка обреченно вздохнула.

 —  Поздно аборт делать... Говорит  —  рожай, рожай. В городок, мол, свой отправляйся. А как я туда отправлюсь, а? Я ведь тебе уже все сто раз рассказывала...

Вот уже второй месяц Наташа Станпакова жила в московском районе Измайлово. Лилька Пономарева оказалась не только понятливой, но и душевной подругой. Выслушав бессвязный рассказ землячки, она заверила: мол, поживи пока у меня, все равно одна тут, а потом что-нибудь придумаем.

Первую неделю приезжая осваивалась в столице. Москва не понравилась провинциалке: шумно, народу много, а главное  —  дорого все. Да и деньги кончались...

 —  Ничего, я тебя на работу устрою,  —  пообещала Лиля.  —  Торговать на рынок пойдешь? Не торговала никогда, только на вокзале сигаретами? Ничего, не велика премудрость... А санитарную книжку я тебе враз сделаю!

Так Наташа решила две главных проблемы: жилья и средств к существованию. Оставалось решить третью  —  именно потому подруга и потащила ее сюда, в поликлинику, к знакомому гинекологу. Но тут ее ожидал облом.

 —  Ага  —  рожать,  —  всхлипывала обманутая и брошенная.  —  А потом куда я этого ребенка дену? К родителям отправлюсь? Так ведь я им уже написала, что платье подвенечное выбрала. Да и не знают они ничего. А узнают у нас в городке  —  позору не оберешься.

 —  Это уж точно...  —  поджала губы Лиля.  —  Ладно, оставайся пока тут, придумаем что-нибудь...

Сколько ни думали подруги, ни к какому решению не пришли. Да и какое может быть решение? Девятимесячный срок беременности, половина которого уже минула, неизменен и абсолютен. И ничего тут уже не решишь...

 —  Слушай, может быть, родишь все-таки?  —  вздыхала Лиля.

 —  А потом что? Даже если и тут где-нибудь в общаге приткнусь, жить на что, а? На пособие?

 —  Ну, живут же некоторые...

 —  Да не в том дело,  —  всхлипывала будущая мать,  —  я этого козла, Леху, ненавижу уже... Понимаешь  —  ненавижу! Дали б мне автомат  —  рука бы не дрогнула. И ребенка от него не хочу!

 —  Ребенок-то твой неродившийся чем виноват?  —  не понимала подруга.

 —  А ничем! Ненавижу его, и все! Потому что от него ребенок...

Неизвестно, чем бы закончился этот этап в жизни Наташи Станпаковой, если бы вскоре Лиля Пономарева не уехала из Москвы: где-то под Новосибирском скончался ее дядя, по слухам, очень богатый, и подруга, бросив торговлю, помчалась оформлять наследство. Наташа осталась одна на всю десятимиллионную Москву...

А живот все рос, рос, рос, и вскоре беременная ощутила первые толчки. Неродившийся ребенок просился на волю, и Наташа, думая о своей горькой участи, заливалась горючими слезами. Она действительно ненавидела своего будущего ребенка, она готова была проткнуть себе живот вязальной спицей хоть сейчас, лишь бы избавиться от ненавистного бремени.

К девятому месяцу она уже знала, как поступит... Живет одна, свидетелей никаких, во время родов постарается не кричать... Главное  —  сделать все по науке, правильно тужиться, перерезать пуповину и, как только малыш появится на свет  —  придушить к чертовой матери. Трупик спрятать, закопать, выбросить  —  что угодно! Если спрятать трупик подальше и не оставить свидетелей, все, может быть, и обойдется. На акушерском учете она не стоит, к гинекологу на консультации не ходит, стало быть, «Карточку беременной» на нее не заводили.

Наташа не планировала свою дальнейшую жизнь. Но знала только одно: в родной городок она больше ни за что не вернется...


* * *

Как ни готовилась она к родам, начались они неожиданно. С вечера девушка почувствовала схватки и, поставив рядом с кроватью тазик с водой, улеглась в постель. Рожать оказалось не так страшно, как она думала: полчаса мучений, закушенная зубами подушка, и неожиданный крик младенца:

 —  Уа-а-а-а-а!.. Уа-а-а-а-а!..

С трудом приподнявшись на мокрой простыне, роженица дрожащими руками взяла ребенка  —  разрешилась она мальчиком. Младенец был мокрым, с неестественно большой головой и рельефно-выпуклым животом с нитью пуповины. Глаза его были зажмурены, и из открытого рта вырывалось лишь это призывное и бесконечное «уа-а-а-а-а!..» Наверное, он хотел припасть к материнской груди.

Новорожденный вызывал в молодой маме раздражение и еще больше  —  брезгливость. Неожиданно в сознании промелькнуло отчетливое: неужели эту гадость я носила в своем животе целых девять месяцев?

А младенец кричал, кричал, кричал, и от этого крика Наташе становилось жутко и страшно. Да и за стенкой могли услышать. Впрочем, она уже знала, как поступить...


* * *

В половине восьмого утра сосед по лестничной клетке, сухонький старичок-ветеран с мозаикой орденских планок на пиджаке, выводил выгуливать во двор любимого пса. Сквозь окно подъезда он видел, как молодая беременная девушка, вот уже пятый месяц жившая у Лили Пономаревой, выбрасывала в мусорный контейнер какой-то целлофановый сверток, а затем, пошатываясь, направилась в сторону дома. Он не придал этому значения: мало ли людей по утрам мусор выносят?! Вывел во двор своего дога, отцепил от ошейника поводок... Удивительно, но пес почему-то сразу понесся в сторону мусорки.

 —  Фу, Чарли, фу!  —  скомандовал старичок, видя, как пес, поднявшись на задних лапах, полез в контейнер.

Пес не реагировал.

Приблизившись, старичок надел очки и, заглянув в контейнер, едва не лишился дара речи: из целлофанового пакета выглядывали синеватые ножки младенца...

 

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА:

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ
 О ЗАКЛЮЧЕНИИ ПОД СТРАЖУ

 

21 июля 2003 года в 8.45 гр. Рогачев Н. Л., позвонив на главный пульт ГОВД, сообщил, что в мусорном контейнере, стоящем по улице 1-я Прядильная, обнаружено мертвое тело новорожденного младенца мужского пола. К месту происшествия выехал милицейский патруль ОВД «Измайлово». Старший патруля, лейтенант Н. Малышев, подтвердил находку мертвого тела новорожденного с явными следами насильственной смерти, что подтверждается актом последующего патолого-анатомического вскрытия (см. приложение 1).

(...)

В результате оперативно-розыскных действий установлено, что новорожденного младенца умертвила мать, гр. Станпакова Н. Н., 1984 г. р., уроженка Ивановской области, нигде не работающая и проживающая по адресу: 1-я Прядильная, д. 9, кв. 174, без регистрации. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что гр. Станпакова Н. Н. является роженицей.

(...)

Деяния гр. Станпаковой Н. Н. имеют все признаки преступления, предусмотренного ст. 106 УК РФ.

Прокурор Измайловской межрайонной прокуратуры советник юстиции Кравченко Н. А. (подпись)

 

За свою жизнь в милицию Наташа попадала лишь однажды в родном городке, когда базарные тетки натравили на нее долговязого сержанта. С тех пор Станпакова боялась милицию и, попав сперва в камеру ИВС, а затем  —  в кабинет следователя, приготовилась к самому худшему.

Впрочем, ничего страшного с ней не произошло. Задержанную не били, не пытали, на нее даже не кричали, хотя в глазах милиционеров читалось очевидное презрение.

 —  Ну и зачем же ты это сделала?  —  стыдил ее следователь, пожилой мужчина с красными от бессонницы глазами.  —  Твой ведь ребенок, живой человек... Как только у тебя рука поднялась?

 —  А кормить этого человека ты будешь, что ли?  —  неожиданно даже для себя вызверилась роженица.  —  Одевать, ухаживать... Да и не хотела я его  —  понимаете, не хотела? Его ненавижу!  —  Конечно же, под «ним» подразумевался несостоявшийся отец.  —  И сына от него не хочу!

 —  А аборт почему не сделала?  —  укорял следователь.

 —  Да так, долго рассказывать...

 —  Вот теперь и расскажешь. Короче, давай по порядку: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, у кого в Москве жила...

 —  А адвоката мне дадут?  —  осведомилась Наташа, вспомнив фильм «Бригада».

 —  Закон предоставляет любому право на защиту. Даже если у вас нет средств оплатить защитника, таковой вам все равно будет предоставлен из городской коллегии адвокатов,  —  официальным голосом сообщил следователь, непонятно почему перейдя на «вы» и, разложив перед собой чистые листки протокола, вздохнул:  —  Итак, слушаю...


* * *

В изоляторе временного содержания Наташа Станпакова провела три дня. За это время ей не только предъявили официальное обвинение по 106-й статье Уголовного кодекса, но и нашли адвоката: по закону, окончательное обвинение можно предъявлять лишь в присутствии защиты.

Станпакова и не думала препираться, выкручиваться, не думала что-нибудь отрицать: вина была ясной, как божий день. Она честно отвечала на все вопросы и лишь в конце попросила, чтобы «Леху из Питера», фамилию которого она так и не смогла вспомнить, отыскали и также привлекли к уголовной ответственности как соучастника.

 —  К сожалению, это невозможно,  —  вздохнул защитник.  —  В убийстве новорожденного обвиняетесь лишь вы...

Адвокат понравился Наташе с первого взгляда: молодой, высокий, с густой шевелюрой соломенных волос, в строгом пиджаке, белоснежной рубашке и при галстуке. И плюс ко всему  —  сотовый телефон из кармана торчит! Не Саша Белый, конечно, но ничем не хуже. А какой культурный, какой обходительный!

 —  Если хотите, могу сообщить вашим родителям,  —  предложил он.

 —  Что сообщить?  —  не поняла девушка.

 —  Что вы под следствием.

 —  Ой, только не это!

 —  Почему?

Наташа не ответила и, выразительно взглянув на адвоката, как бы невзначай поправила шлейку бюстгальтера.

 —  Как знаете,  —  поджал губы защитник.

 —  Извините, а сколько мне дадут?

 —  Потолок  —  пять лет... Но будем сражаться. Извините, вы на учете у психиатра никогда не стояли?  —  неожиданно для собеседницы спросил он.

 —  Не-ет...  —  растерялась подследственная.  —  А что?

 —  Может быть, вы совершили убийство в состоянии психического расстройства или аффекта? Мне кажется, вас теперь может спасти только это,  —  категорично заявил защитник.

 —  Вы что  —  в психи хотите меня записать?  —  оскорбилась девушка.

 —  Какая разница, в кого! Во всяком случае, я настаиваю на проведении экспертизы  —  кстати, в случае убийства эта процедура необходима по закону. Так что?

 —  Делайте что хотите...


* * *

Экспертиза не помогла: психиатры признали Станпакову Н. Н. абсолютно вменяемой.

«Она отдавала себе отчет в содеянном,  —  пояснил эксперт.  —  К тому же налицо подготовка к совершению преступления».

Впрочем, о заключении экспертов сама Наташа узнала лишь спустя несколько дней после того, как сменила тесную камеру ИВС на более просторную «хату» женского следственного изолятора в московском микрорайоне «Текстильщики»; мера пресечения была изменена по решению суда...

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Следственный изолятор № 6, известный в Москве как «Текстильщики» (названный так из-за близости к одноименной станции метрополитена) открыт в начале 1995 года и предназначен исключительно для содержания женского контингента. До 1995 года арестантки помещались на пятом этаже специально отведенного блока Бутырской тюрьмы. По статистике, женщины-подследственные составляли до 10% от общего количества заключенных, занимая от тридцати до пятидесяти камер из четыреста тридцати четырех, имеющихся в распоряжении администрации СИЗО № 2.

В 1990 г. на «женском» этаже Бутырки была пресечена попытка массовых беспорядков: арестанткам (в основном  —  проституткам-»клофелинщицам» из гостиницы «Космос») удалось взять в заложницы двух женщин-контролеров. Подследственные намеревались обменять захваченных охранниц на свободу, но были остановлены при попытке покинуть этаж.

В 1996 году из бутырской камеры № 314 успешно бежала С. Сорокина, обвиняемая в мошенничестве и хранении огнестрельного оружия. С. Сорокиной удалось выдать себя за сокамерницу, некую В. Воронцову, которая уже провела в СИЗО срок, назначенный судом, и должна была освобождаться.

Внешнее сходство и знание анкетных данных В. Воронцовой позволило С. Сорокиной беспрепятственно покинуть стены Бутырки.

(Примечательно, что произошел этот побег в день выборов Президента России.)

Следственный изолятор «Текстильщики»  —  один из немногих в России, почти полностью построенный в соответствии со стандартами европейской пенитенциарной системы. При сооружении женской тюрьмы «Текстильщики» учитывались и санитарно-гигиенические требования, диктуемые спецификой контингента, и возможность проводения свиданий с детьми. Проектировщики тюрьмы предусмотрели даже так называемые «комнаты для психологической разгрузки». Камеры отличаются значительно большим комфортом и меньшей перенаселенностью, нежели остальные столичные СИЗО  —  по условиям содержания женская тюрьма сравнима разве что с СИЗО № 5, «Водным стадионом».

СИЗО № 6 находится на окраине Москвы, в микрорайоне «Печатники». Расположен неподалеку от живописного монастыря XVIII — XIX вв., между двумя гаражными кооперативами. Женская тюрьма «Текстильщики» представляет собой стоящее на небольшом возвышении пятиэтажное сооружение из бетона, облицованного белой кафельной плиткой.

Корпус прямоугольный, со сторонами приблизительно 150 х 200 м. По углам следственного изолятора возведены башенки с винтовыми лестницами, ведущими в тюремные коридоры.

Коллектив администрации смешанный  —  в СИЗО № 6 работают как мужчины, так и женщины.

В настоящее время здесь находится до 1000 арестанток  —  как гражданок Российской Федерации, так и представительниц ближнего зарубежья, чаще всего из постсоветских республик Средней Азии и Закавказья.

Камера, куда поместили Наташу, выглядела небольшой и комфортной. Светлые стены, высокие потолки, чистое белье, два цветных телевизора и магнитофон. О тюрьме напоминали лишь решетки на окнах. Стены пестрели картинками: тут были и аляповатые иконки, и журнальные вырезки с героями сериалов, и портреты каких-то мужиков, и даже снимки детей... Странно было думать, что у кого-нибудь из сокамерниц могут быть дети!

Единственным неудобством были духота и накуренность, и арестантки, особо не комплексуя, сидели на застеленных одеялами нарах в нижнем белье, а то и вовсе без оного.

Никто не обратил на новенькую внимания  —  лишь староста камеры, дебелая баба лет сорока с какой-то странной фиолетовой татуировкой на плече, коротко кивнула в сторону нар у двери: мол, тут оставайся.

Провинциалка всегда отличалась удивительной приспособляемостью. На новом месте освоилась уже через день. В конце концов, тут было ничем не хуже, чем в больничной палате родного городка, где два года назад она лежала с аппендицитом: чище, просторней, да и питание, называемое тут «пайкой», куда калорийней.

Правда, в отличие от больничной палаты, за дверь камеры, естественно, не пускали, но девушка быстро нашла подруг: восемнадцатилетнюю Тамару из Коломны, обвиняемую в краже, и тридцатилетнюю Светку из Чертанова, подозреваемую в соучастии в убийстве собственного мужа...

 

ИЗ СТАТИСТИКИ МВД РФ:

В подавляющем большинстве преступления, совершенные женщинами, носят корыстный характер.

Наиболее часто встречаются: подлоги банковских документов, мошенничество, обвес, кражи государственного и личного имущества, торговля наркотическими средствами, грабеж, разбой.

До 40% преступлений, совершенных женщинами, направлены против личности: убийство, соучастие в изнасиловании, физические расправы.

Преступления, совершаемые женщинами, отличаются обстоятельностью, логикой и жестокостью. Женщины реже, чем мужчины, подвержены эмоциям, злости или ревности. Редки преступления, совершенные во время алкогольного или наркотического опьянения.

Большая часть преступниц до вступления приговора в законную силу были замужем. К концу срока подавляющее большинство из них разводятся.

До 50% женщин, побывавших в учреждениях пенитенциарной системы (ИЗ и ИТУ), находятся под наблюдением психоневролога. 15% женщин-преступниц имеют две судимости, 28%  —  три и более. 7% признаны особо опасными рецидивистками.

 

Товарки по несчастью попались понятливыми  —  выслушав Наташин монолог о несчастной любви и подлеце Лехе, никто не осудил ее, и лишь Светка понимающе кивнула:

 —  Вот она, молодость... Нашла кому довериться! Надо было или в Питер его не отпускать, или сразу, как отпустила, аборт делать, или предохраняться. А то и об изнасиловании заявить! Впрочем, чего уж теперь...

 —  Да тут тоже люди живут,  —  вступила в беседу Тамара.  —  Скучно только: сама понимаешь, бабы. Правда, месяца два назад куда хуже было: трех цыганок нам сунули. Суки такие  —  вороватые, грязные, гадкие... Били их всей камерой, за волосы тягали  —  слава богу, сбагрили. А так  —  ругаемся, интригуем, деремся даже иногда... А что еще делать  —  мужиков-то нету.

При упоминании о «мужиках» Наташа сразу же вспомнила красавца-адвоката; она видела его лишь однажды, но еще в ОВД поняла, что влюбилась...


* * *

 —  Наталья Николаевна, ваше дело хрестоматийно, вы во всем признались, экспертиза установила вашу вменяемость, и вряд ли я чем-нибудь смогу вам помочь...

Сергей Васильевич  —  а именно так звали адвоката  —  сочувственно вздохнул и, поправив дорогую заколку галстука, сочувственно взглянул на клиентку.

Как ждала этого момента Наташа!

Как к нему готовилась!

Ей так хотелось понравиться, так хотелось влюбить в себя этого мужчину  —  несомненно, порядочного и благородного!

Это не какой-то подлец из Питера: если бы от этого она ребеночка умудрилась забацать, Сергей Васильевич вряд ли бы бросил ее.

За те сорок минут, которые оставались у нее до встречи с защитником, она успела переодеться в самые лучшие шмотки, взятые на время свидания у Тамары и Светы, нанести макияж и даже наскоро помыть голову. Правда, голова еще не высохла, и мокрые пряди налипали на шею, неприятно холодили лоб.

 —  Я понимаю...  —  вздохнула она и неожиданно для собеседника улыбнулась; улыбка была столь некстати, что тот нахмурился:

 —  Наталья Николаевна, вы осознаете свое положение?

 —  Да-а...  —  кокетливо взмахнув ресницами, произнесла та.

 —  Но я все равно буду бороться. Я внимательно изучил вашу биографию... Думаю, есть смысл просить смягчения приговора, учитывая вашу личность и социальную среду.

 —  А мне много дадут?

 —  Вы уже спрашивали об этом при первой встрече. Потолок  —  пять, но думаю, вы получите не больше трех лет. Если суд, конечно, пойдет нам навстречу. А теперь,  —  Сергей Васильевич подался корпусом чуть вперед, и Наташа, ощутив запах дорогого парфюма, едва не застонала,  —  давайте кое-что уточним...

 —  Сергей...  —  на выдохе произнесла она.

 —  Васильевич,  —  корректно напомнил защитник.

 —  Сергей Васильевич...

 —  Вы хотите мне сообщить что-нибудь из того, что касается предстоящего суда или следствия?  —  в голосе собеседника послышались официальные нотки.

 —  Да нет... Сергей... э-э-э... Васильевич. Простите, а можно один вопрос?

Адвокат приязненно улыбнулся.

 —  Конечно!

 —  А вы женаты?

 —  К нашему с вами делу это не относится, но если так интересно, сообщу: да, женат, и у меня двое детей, два сына.

 —  А жена ваша кто?  —  унылым голосом спросила Наташа.

 —  Это к нашему делу не относится... Впрочем, скажу: журналистка она, на телевидении работает. Чтобы не занимать наше с вами время, могу добавить: свою жену я очень, очень люблю... Она меня тоже. А теперь к делу. Итак, после окончания ПТУ, где вы получили специальность швеи-мотористки, вы пытались устроиться на работу?

 —  Да,  —  безучастно кивнула подследственная.

 —  И что?

 —  Не взяли.

 —  Почему?

 —  Да кому теперь швеи нужны? Вон, все рынки китайскими да турецкими шмотками забиты... Брали меня на одно место, да там, как выяснилось, зарплаты не платят. Так что мне  —  за «спасибо» работать? А жить как? А ребенка чем кормить?

Сергей Васильевич спрашивал, Наташа автоматически отвечала. Мир уже не играл красками, он меркнул, тускнел, сдувался, как воздушный шарик.

Оказывается, он женат... Впрочем, все правильно: такие мужики на дороге не валяются. А если и валяются, то их очень быстро к рукам прибирают. Да и не такие девки, как она, швея-мотористка...

 —  Простите, Сергей Васильевич,  —  произнесла она, когда беседа подошла к завершению.  —  А мы с вами еще хоть раз увидимся?

 —  Боюсь, что только на суде,  —  сухо кивнул тот.  —  Ну, всего хорошего...

...Спустя полчаса Наташа уже была в своей камере. Подследственные женщины, уже знавшие все перипетии «романа с адвокатом», обступили товарку, едва за ней закрылась железная дверь.

 —  Ну, что он тебе сказал?

 —  Ой, бабоньки...  —  выдохнула из себя девушка, не замечая, как из глаз ее покатились крупные слезы.  —  Ой, что было, что было! Ждать, говорит, буду, как из тюрьмы выйдешь, встречаться будем... Только жена у него и детишки малые  —  жену не любит, да только из-за детей бросить не может...


* * *

Подследственная провела в «Текстильщиках» почти полгода. Как объясняли ей арестантки, провожая на суд, это было еще по-божески.

Исход судебного заседания был предрешен. Подсудимая Станпакова Н. Н., естественно, признавалась виновной. Впрочем, она и не слушала ни судью, ни обвинителя  —  Наташин взгляд был прикован к красавцу-адвокату.

 —  Да, моя подзащитная виновна,  —  говорил Сергей Васильевич.  —  Но все-таки я хочу попросить уважаемый суд о снисхождении... Да, она выбросила своего ребенка на помойку. Но разве не выбросило наше государство из жизни саму Станпакову? Разве не на помойку выбрасывает Россия своих детей? Как знать  —  если бы она имела работу, если бы ей были гарантированы социальные права и защита со стороны государства, может быть, все сложилось бы иначе...

Адвокат говорил страстно и красиво, выразительно жестикулируя. Наташа внимала молча и трепетно  —  иногда ей казалось, что речь идет не о ней вовсе, а о какой-то другой Наташе Станпаковой. Казалось, что все это  —  захватывающая серия телевизионного сериала.

 —  Я очень прошу уважаемый суд учесть личность моей подзащитной и ту социальную среду, в которой она выросла,  —  закончил адвокат, и Наташа, шмыгнув носом, пустила мутную слезу социальной жертвы...


* * *

Наталья Николаевна Станпакова получила по приговору три года лишения свободы и отправилась отбывать срок в Можайскую женскую колонию. Профессия швеи-мотористки, полученная когда-то в ПТУ, пришлась тут кстати: Можайская колония специализируется на пошиве строительных рукавиц и спецодежды. Таким образом, учреждение пенитенциарной системы оказалось первым в России, востребовавшим Наташину специальность.

Осужденная Станпакова ровна со всеми, приветлива и спокойна, хотя арестантки и не любят ее: «детоубийство» пользуется в глазах зэчек не лучшей репутацией, чем «изнасилование» в глазах зэков-мужиков. Правда, несколько подруг у Наташи все-таки есть.

Иногда по вечерам она вдохновенно рассказывает, какой очаровательный мужчина защищал ее на суде, какие умные слова говорил... Тюремная и зоновская жизнь обычно приучает к скрытности чувств, но Наташа тем не менее утверждает, что этот адвокат не единожды признавался ей в любви и после окончания срока даже обещает сделать ее своей любовницей. Как ни странно, но некоторые товарки по несчастью верят этим словам. Чего уж странного: иногда и самой осужденной кажется, что после окончания срока так оно на самом деле и будет.

Об убитом ребенке за все это время она не вспомнила ни разу: и питерский Леха, и младенец, которого она не успела даже назвать, стали для девушки только досадными эпизодами, которые надо как можно скорей вычеркнуть из жизни.

Маньяк

 

ТЮРЬМА МАТРОССКАЯ ТИШИНА, СПЕЦБЛОК, ИЗ № 99/1

«МАНЬЯК»

Тогда Ирод весьма разгневался
и послал избить всех младенцев
в Вифлееме и всех пределах его
от двух лет и ниже...
Новый Завет

 1. Причинение физических или психических страданий путем систематического нанесения побоев либо иными насильственными действиями, если это не повлекло последствий, указанных в статьях 111 и 112 настоящего Кодекса,  —  наказывается лишением свободы на срок до трех лет.

2. То же деяние, совершенное:

а) в отношении двух или более лиц;

б) в отношении лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга;

в) в отношении женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности;

г) в отношении заведомо несовершеннолетнего или лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии либо в материальной или иной зависимости от виновного, а равно лица, похищенного либо захваченного в качестве заложника;

д) с применением пытки;

е) группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой;

ж) по найму;

з) по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды,  —  наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет.

Статья 117 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Фобий, или страхов, бывает великое множество.

Сергей Головкин знал об этом еще со школьных времен, с начала семидесятых...

Раннее утро, теплая постель, из которой так не хочется вылезать, ощущение покоя и защищенности... И тут  —  безжалостное тарахтение будильника: «Дзи-и-и-и-инь-ь!..» А это означает, что пора покидать теплый кокон одеяла и, наскоро позавтракав, идти по обледеневшим тротуарам московской улицы Планетной в постылую школу.

Головкин не любил школу. И не только потому, что там надо было напрягать мозг, а потому, что в школе над ним, нескладным прыщавым переростком, издевались все кому не лень. «Головкин козел!», «Головкин вонючка!», «Головкин онанист!»  —  то и дело писалось на грязной от меловых потеков классной доске.

И откуда они узнали?

По ночам, когда в гостиной гасло электричество и родные наконец засыпали, Сергей натягивал на голову одеяло. Вжимаясь тщедушным телом в жесткий матрас кровати, он мычал мучительно и сладострастно, жадно скулил от усердия, и дергал, ласкал, терзал свою несчастную подростковую плоть, и, насытив похоть, брезгливо вытирал слизь с багровых ладошек о подушку.

Он очень боялся огласки и потому, отправляясь в свою комнату, тщательно зашторивал окна и закрывал двери на щеколду. Но на школьной доске то и дело появлялась позорящая его надпись.

Так появилась первая в его жизни фобия  —  страх возможного разоблачения. Отсюда и первый урок, усвоенный на всю жизнь: если хочешь сделать что-нибудь порочное и предрассудительное  —  делать это следует скрытно.

Страх разоблачения был первым, но далеко не последним.

В десятом классе на школьной дискотеке Сергею приглянулась девушка из параллельного класса. Превозмогая врожденную робость, он подошел к ней и пригласил потанцевать. Удивительно, но она не отказала  —  видимо, его слава онаниста еще не стала достоянием всей школы. Плывя по залу под блюз популярных в те времена «Смоуки», Головкин несмело прижимался впалой грудью к ее упругим сиськам, осторожно проводил ладонью по округлым плечам, поглаживал рельефные шлейки лифчика и, ощущая напряжение в штанах, тихо балдел. После дискотеки, замирая от собственной смелости, он вызвался проводить ее домой  —  девушка согласно кивнула. Уже в темном подъезде они закурили, и Головкин, держа на отлете тлеющую сигарету, робко протянул к спутнице дрожащую ручонку, чтобы полапать налитые груди, а если получится, то и все остальное... От нахлынувшего желания молодого человека могла спасти только мгновенная кастрация.

Но произошло нечто более ужасное, чем кастрация.

«Фи, пацан!  —  брезгливо вскрикнула девушка, отстраняясь.  —  Так это от тебя, оказывается, воняет! А я думала  —  в зале такой запах... Ты, наверное, не моешься никогда... Да убери грабки, козел, куда лезешь! Трахаться с такими, как ты, можно только за деньги. А у тебя их нет и не будет никогда...»

Страх, что ему откажет женщина, которую он хочет, стал вторым в его жизни. Отсюда и вывод: с женщинами лучше не связываться вообще. Или удовлетворяться в тоскливом одиночестве ванной, включив воду, чтобы родители не засекли, или...

Тогда он еще не сформулировал для себя альтернативу, но темный, животный инстинкт всеми гонимого существа подсказывал: замена самоудовлетворению наверняка существует, и замена эта, наверное, ничем не хуже, а наоборот  —  во сто крат приятней.

В 1977 году, после окончания школы, он поступил в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, на факультет зооинженерии, отделение коневодства.

Лошадей он любил с детства. С седьмого класса бегал на ипподром, выносил навоз, менял соломенную подстилку, занимался выездкой, выискивал по библиотекам дефицитный журнал «Коневодство»... Но больше всего Головкина интересовали физиологические моменты  —  случка и искусственное осеменение. С горящими глазами наблюдал он, как конюх, запустив в лошадиное влагалище руку в резиновой перчатке, манипулировал, священнодействовал, колдовал... Подросток смотрел на действо не отрываясь: влажные ломти губ раздвигались, в уголках рта бритвенной пеной закипала слюна. Редкое зрелище приносило ему удовлетворение ничуть не меньшее, чем ежедневная мастурбация.

На третьем курсе Сергей Головкин познал еще одну разновидность страха: физической боли. Однажды поздно вечером на выходе с ипподрома он наткнулся на компанию пьяных гопников. Они были моложе его, но их было много, и осознание силы собственной кодлы, подогретое портвейном, слепо толкало гопников на подвиги. У него попросили закурить, он отказал. И тогда  —  началось... Сперва на Сергея налетела свора малолеток. Чувствуя безмолвную поддержку старших, они старались на совесть, отпихивали друг друга, чтобы ударить побольней. Головкин попытался сопротивляться. И тогда в дело вступили старшие хулиганы...

Он отделался сравнительно легко: сотрясение мозга средней тяжести, перелом переносицы, выбитые передние зубы и ссадины по всему телу.

Страх физической боли, полученный при избиении, оказался самым стойким из всех. Ответный рефлекс возник мгновенно: никогда не связываться с теми, кто сильней тебя, всегда сторониться толпы. А уж если хочешь получить ответное удовлетворение, мсти только тому, кто не способен оказать сопротивления.

После окончания Тимирязевки с красным дипломом отличника и квалификацией зооинженера Сергей Головкин распределился на Первый Московский конный завод, находящийся в поселке Горки-X, что в Одинцовском районе, километрах в пятнадцати от Московской кольцевой. Помощник наездника МКЗ № 1 быстро заработал репутацию грамотного специалиста и безотказного человека. Он охотно брался за самую грязную работу: убирал навоз, принимал роды кобылиц, разделывал лошадиные туши... Особенно любил Сергей проводить искусственное осеменение кобыл  —  в этом деле у него не было равных. Обычный конюх осеменял две-три кобылы, Головкин же успевал по четыре-пять. Засунув во влагалище руку в резиновой перчатке, зооинженер с удовольствием напевал: «Кипучая, могучая, никем не победимая, страна моя, Москва моя, ты самая любимая!..»

В этот момент ему было очень хорошо.

Несмотря на столичное происхождение, Головкин очень не любил Москву. Огромный мегаполис таил в себе множество скрытых опасностей. Бешеный ритм жизни пугал. Замкнутое бетонными коробками пространство, вонь, смог, грязь, утренние автобусы с невыспавшимися согражданами... Да и столичное многолюдье стойко ассоциировалось с давешним избиением на ипподроме. А потому, оставаясь прописанным в Москве у родителей, молодой специалист переселился в Горки, в служебную квартиру. В деревенской глуши не было шума, суеты, а чудные подмосковные ландшафты и свежий воздух склоняли к созерцательности и размышлениям.

На новом месте зооинженер быстро стал любимцем местных пацанов. В кабинетике дяди Сережи всегда можно было покурить, а то и выпить самогонки местного разлива. Конюхи, как правило, не пускали посторонних на случки и искусственное осеменение, а он, Сергей Головкин, пускал, и даже советовал посмотреть, как лошадки трахаются. Для взрослых он был тихим безобидным юродивым, блаженным, одержимым любовью к лошадям. Его  —  грязного, одинокого и несчастного  —  старались поддержать, накормить, приободрить.

Женщины без опаски оставляли на него своих сыновей. Мужчины же при упоминании о Головкине лишь презрительно хмыкали: мол  —  тихий и безобидный, ни футболом, ни водкой, ни бабами не интересуется; все лошади да лошади. Псих, короче говоря.

Зато местные пацаны навещали дядю Сережу едва ли не каждый день. Головкин присматривался к каждому, а присмотревшись, все более и более утверждался в мысли: эти малолетки ничем не отличались от тех, которые избили его на ипподроме. И он с трудом подавлял в себе желание кого-нибудь ударить, лягнуть ногой, тихо придушить вожжами в углу...

И уж наверняка никто из подростков не догадывался, чем занимается дядя Сережа в своей служебной квартирке по вечерам.

Сидя на унитазе, он мечтал, как будет мучать, терзать, резать этих пацанчиков, так похожих на тех, с ипподрома... Кулак до хруста в суставах сжимал напрягшийся член, липкая перламутровая слизь сочилась между пальцами, и Головкин, закатывая глаза, сладострастно и томно поскуливал.

Так, в замкнутом пространстве туалета он наконец осознал, чего ему не хватало все это время: зрелища чужой крови и чужих мучений.

Однако уроки, данные жизнью, не пропали даром. Молодой человек понимал: во-первых, ни в коем случае нельзя трогать местных  —  страх перед возможным разоблачением стойко въелся в его душу. Умная лисица никогда не полезет в ближний курятник. Во-вторых, связываться с малолетними девочками, которые тоже иногда наведывались в его каморку, не стоит: женщины, какого бы возраста они ни были, слишком непредсказуемы. В-третьих, жертва обязательно должна быть одна. Это гарантирует безнаказанность.

В конце зимы 1986 года Сергей купил массивный стальной нож с кровостоком и ограничителем. В магазине «Охота и рыболовство» приобрел прочную капроновую леску, а в аптеке  —  баночку вазелина. Поглаживая округлые лошадиные крупы, зооинженер ощущал в себе приятную дрожь, словно это были не лошади, а подростки.

19 апреля двадцатисемилетний Сергей Александрович Головкин выехал в лес в районе Катуара. Где встретил свою первую жертву.

Молодой темноволосый паренек неторопливо катил по лесной дорожке на велосипеде. Он был весел и беспечен  —  весна, рыжее солнце, свежий воздух... На худеньком плече болталась кожаная сумка, в которой что-то позвякивало: видимо, подросток отправлялся на сбор березового сока.

Взгляд Головкина зафиксировал одинокого велосипедиста. Сергей еще не успел подумать, станет ли этот пацанчик его жертвой, но уже через минут пять увидел велосипед, прислоненный к березе, и его обладателя. Подросток, сидя под кустиком, жадно затягивался сигаретой. Рядом стояла трехлитровая банка.

Сергей всегда был человеком импульсивным, и первым же импульсом стало желание получить плотское удовольствие.

Он подошел поближе, взглянул в лицо подростка. Головкин никогда прежде не видел этого мальчика, но лицо его напоминало одно из тех, с ипподрома...

 —  Я в весеннем лесу пил березовый сок...  —  с показной беспечностью промурлыкал зоотехник и, подойдя к пацану, миролюбиво спросил спичек.

Пацан доверчиво протянул зажигалку, но, едва подняв взгляд, увидел перед собой блестящее лезвие ножа, зеркально отсвечивающее в ярком апрельском солнце.

Головкин очень боялся возможного отпора и потому сразу же возбудил в себе зверя. Зловещие придыхания, парализующий взгляд  —  все это, по мнению насильника, должно было лишить жертву способности сопротивляться. Он приказал мальчику пройти в глубь леса. Тот, бледный от ужаса, даже не пытался бежать. В зарослях орешника маньяк расстегнул свои штаны, усадил мальчика на колени и, ткнув членом в его губы, приказал коротко и властно: «Соси!..»

Подросток выполнял минет вяло и неумело. Как ни напрягался привыкший к рукоблудию Головкин, но получить оргазм ему не удалось. Тогда он решил пойти другим путем: приказал мальчику стянуть с себя джинсы, лечь на живот и сложить на спине руки, что и было исполнено. Насильник хотел было овладеть подростком анально, однако и тут его ждало разочарование  —  из-за неопытности ничего не вышло. Раздосадованный неудачей Головкин перерезал мальчику горло, а затем принялся кромсать промежность жертвы... Почему-то больше всего запомнилась кровь первой жертвы  —  темная, густая и липкая. Отерев нож снегом, еще сохранившимся в лощине, Сергей хотел было уйти, но неожиданно ощутил в себе дикий, звериный позыв проонанировать. Усевшись на проталину, Головкин судорожным движением расстегнул ширинку...

Столь сильного блаженства он не испытывал за всю свою жизнь.

Обезображенный труп сборщика березового сока был найден родителями лишь на следующий день. Рядом, на утоптанном ноздреватом снегу, виднелись четко отпечатанные следы сапог 43-го размера. Тело перевезли в областной морг, а Одинцовская прокуратура возбудила уголовное дело по 102-й статье тогдашнего Уголовного кодекса («Умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами»)...

ЗАКЛЮЧЕНИЕ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ:

(...)

...прижизненные повреждения  —  странгуляционная борозда на шее длиной восемь сантиметров, полосовидный кровоподтек на лучезапястных суставах правой и левой рук (возможно связывание жертвы); посмертные повреждения  —  две резаные раны у основания полового члена, четыре аналогичные раны на мошонке, одно повреждение в паховой области, рана на внутренней поверхности бедра, ссадина на коленях и лице...

 

Первая кровь опьянила. Легкость, с которой было совершено убийство, наводила на мысль о такой же легкости последующих. А необычайно сильное удовлетворение, полученное при мастурбации на лесной проталине рядом с окровавленным трупом, вновь звало на охоту...

Следующей жертвой стал четырнадцатилетний пионер из лагеря «Звездный». На этот раз Головкин не ограничился одним лишь перерезанием горла. Насильник наконец осуществил свою давнюю мечту  —  изнасиловал мальчика в задний проход. Затем, отрезав жертве голову, вспорол живот, вывалив наружу внутренности, отхватил ножом член с мошонкой... Голову он отфутболил в недалекий кустарник, а половые органы унес с собой. Положил в трехлитровую банку, чтобы не испортились, посыпал солью и, вожделенно глядя на кровавое месиво, воскрешал в памяти подробности и онанировал, онанировал, онанировал до умопомрачения.

Тогда насильнику дьявольски повезло: один из друзей убитого, двенадцатилетний пацанчик, поведал следователям прокуратуры весьма правдоподобную историю  —  мол, гуляли они с убитым в роще, познакомились с одним интересным дядькой. Бывший зэк, двухметрового роста, в милицейской рубашке, в широкополой шляпе, в ухе серебряная сережка, а на плече татуировка в виде змеи. Звали обладателя татуировки дядя Фишер. Они ему якобы и бутерброды носили, и за пивом бегали, а бывший зэк их за это сигаретами угощал... А накануне убийства дядя Фишер сказал: «Пусть завтра придет один из вас». Малолетний свидетель поведал, что он пошел вместе с другом, но спрятался в кустах, откуда видел, и как страшный дядя Фишер насиловал, и как голову и все остальное отрезал, и как живот вспарывал...

Милиция и прокуратура деятельно принялись за поиски мифического «дяди Фишера». Всех арестованных так или иначе «прокатывали» на это убийство. В СССР были «пробиты» все подходящие мужчины, носившие такую фамилию, проверены все психически больные и лица, склонные к подобным преступлениям. Подмосковные пионерские лагеря брались под охрану нарядов милиции, окрестные леса прочесывались крепкими парнями из ДНД.

Но все было тщетно  —  следователям и оперативникам, ухватившимся за версию о зэке мертвой хваткой как за самую удобную, невдомек было, что друг убитого просто фантазировал: ему так приятно было оказаться в центре внимания взрослых!

О поисках суперманьяка «Фишера» Сергей Головкин узнал из газет. И, естественно, обрадовался; следствие пошло по ложному пути.

В 1988 году зооинженер, сдав на водительское удостоверение, купил автомобиль  —  скромные подержанные «Жигули»-»тройку» бежевого цвета, зарегистрировав ее по месту прописки, в ГАИ Ленинградского района столицы под государственным номером Д 61-25 МО. Собственная машина давала преимущество мобильности, а это существенно расширяло зону охоты. К тому же, имея автомобиль, всегда можно было предложить пацану прокатиться до ближайшего города.

Очередным приобретением стал кооперативный гараж. Гараж возводился на отшибе, подальше от остальных. Это, в свою очередь, означало, что гараж можно использовать не только для ремонта «тройки»... Зоотехник значительно углубил и расширил смотровую яму, оборудовав там настоящую пыточную: крюки и кольца, вделанные в бетонные стены, пассатижи, набор ножей и бритв, капроновые удавки, паяльная лампа... Такому набору мог бы позавидовать и испанский инквизитор, и следователь НКВД.

Следующей жертвой стал тщедушный четвероклассник, которого добрый дядя Сережа подобрал на проселке неподалеку от железнодорожной станции. Силой заткнул мальчика в багажник, предусмотрительно обложенный войлоком, завез в гараж и, спустив в подвал-пыточную, насиловал и мучил, мучил и насиловал, насиловал, мастурбировал и вновь мучил... Сколько хотел.

Затем был пятнадцатилетний пацанчик, приехавший на каникулы из Перми к бабушке.

Затем  —  еще двое подростков... Головкин вытворял с ними абсолютно все: одновременно и по очереди. Пацаны даже не пытались бежать. Зловещий вид пыточной и жуткие глаза дяди Сережи, словно затянутые болотным паром безумия, начисто парализовали их волю.

После умерщвления жертв маньяк расчленял трупы. Очень кстати пришелся опыт разделки павших животных. Разрозненные части тела он вывозил в лес и закапывал в неглубокой яме неподалеку от дорожного указателя «Звенигородское лесничество». Иногда трупы находили, но чаще всего  —  нет.

А прокуратура и милиция тем временем искали «Фишера». К концу 1991 года литерное дело «Удав» составляло несколько десятков томов. Следствие не сомневалось, что все восемь трупов, найденных с 1986 года,  —  дело рук одного и того же серийного убийцы. Но поиски по-прежнему оставались тщетными...

А «закрыли» Сергея Александровича Головкина, убийцу уже одиннадцати детей, 19 октября 1992 года.

За неделю до задержания насильник познакомился с очередными жертвами  —  тремя пареньками двенадцати-тринадцати лет. Усадил их в «жигуль», пообещал добросить до горкинского конезавода. Он уже знал, что сделает с этими ребятами, он уже ощущал в себе кураж безнаказанности, он уже чувствовал на нёбе вкус свежей крови...

Опьяненный собственной неуловимостью, маньяк утратил чувство осторожности и потому пренебрег собственным правилом не оставлять свидетелей: по дороге домой, по просьбе подростков, он подобрал их товарища, рослого шестнадцатилетнего пацана... Попутчик был соседом Сергея, к тому же он очень спешил, и потому задуманное пришлось отложить до более благоприятного дня.

Таким днем стал следующий: Головкин вновь встретил ту самую троицу, но уже без старшего. И вновь вызвался подбросить ребят домой на машине. По дороге он предложил юным попутчикам незамысловатую игру, смысл которой обещал раскрыть чуть позже: мол, пусть самый маленький из вас залезет в багажник, а остальные останутся в салоне...

А дальше  —  по привычному сценарию: завез в гараж, закрыл изнутри дверь, вывел из машины первого, заклеил рот скотчем, связал руки, столкнул в подвал и подвесил на крюк. Второго подвесил сбоку. На глазах пацанов изнасиловал самого маленького. Затем пришла очередь остальных...

Наверное, он чувствовал, что эти жертвы у него последние, и потому изощрялся как только мог: заставлял мальчиков делать друг другу минет, затем, пресытившись зрелищем, принялся заживо разделывать самого старшего ребенка на глазах его друзей, демонстрируя изъятые органы и попутно объясняя их назначение.

Расчлененные трупы всех троих были выброшены в яму неподалеку от дорожного указателя «Звенигородское лесничество».

Это было сделано 12 октября, и через три дня следователи прокуратуры вышли на того самого шестнадцатилетнего подростка, который был с погибшими за сутки до убийства. Он и сообщил следователям, что 11 октября дядя Сережа с конезавода подвозил их на своем «жигуле» в Горки-X.

Установить личность «дяди Сережи», владельца «Жигулей» третьей модели, не составляло труда: в небольших Горках-Х все прекрасно знали друг друга.

19 октября Головкин, заправив полный бак бензина, выехал из поселка. Но уже спустя пятнадцать минут его «тройка» была остановлена на московской трассе патрульным инспектором ГАИ. Насильника, наводившего ужас на Москву и Подмосковье, взяли буднично: в гаишном пикете сержант проверил права и техпаспорт, потом потребовал документы, удостоверяющие личность, затем долго переговаривался по рации с начальством... Спустя полчаса Головкин, стараясь не терять самообладания, сидел в следовательском кабинете Одинцовского УВД.

Старший советник юстиции Евгений Бакин, возглавлявший оперативно-поисковую группу, «колол» задержанного семь часов кряду, однако насильник упрямо стоял на своем: ничего не знаю, ничего не видел. Да, 11 октября действительно подвозил каких-то пацанов: я соседей часто подвожу, наведите справки. Правда, в салоне «тройки» были найдены три ножа со следами крови, но Головкин поспешил откреститься от них: не знаю, не мои. И задержанного оставили ночевать в одиночной камере ИВС при Одинцовском УВД. Маньяк понял: это конец. А поняв, попытался покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены осколком стекла. Не получилось: коридорный, заметив попытку суицида, вызвал врача.

А на следующий день областная прокуратура вынесла постановление: учитывая тяжесть преступления и возможность скрыться от следствия, избрать в качестве меры пресечения С. А. Головкину заключение под стражу и направление в СИЗО № 48/1.

И уже 20 октября 1992 года, после совершения необходимых формальностей, арестованного повезли в Москву, в следственный изолятор № 1, именуемый чаще Матросской Тишиной, но не в общий корпус, а в бывший кагэбэшный спецкорпус № 9, то есть на «спец».

Комплекс мрачных сооружений без архитектурных излишеств неподалеку от набережной Яузы невольно привлекает к себе внимание и жителей этого района, и людей, попавших туда впервые. Это  —  следственный изолятор № 1, более известный в народе как «Матросска».

Правда, вряд ли кто из рядовых граждан знает, что в «Матросске» существует целых две тюрьмы. Во-первых  —  эмвэдэшный СИЗО № 1, известный не менее, чем Бутырка. Во-вторых  —  так называемый внутренний корпус № 9, который до ноября 1991 года относился к компетенции сперва КГБ. Он-то и считается самым серьезным; порядки в «девятке» куда строже, чем почти во всех столичных тюрьмах.

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

До начала девяностых годов прошлого столетия советские спецслужбы располагали в Москве четырьмя тюрьмами: Областной внутренней КГБ СССР, что на Лубянке, 14; Центральной внутренней, что на Лубянке, 2; СИЗО Лефортово и внутренним режимным корпусом № 9, примыкавшим к СИЗО № 1.

Местоположение последнего выглядело странным из-за соседства с СИЗО № 1 ГУВД Москвы  —  как известно, отношения между двумя силовыми структурами складывались непросто, а к началу восьмидесятых обострились до предела (шеф КГБ Ю. Андропов и шеф МВД Н. Щелоков параллельно разрабатывали планы физической ликвидации друг друга). Обоюдная неприязнь милиции и ФСБ во многом сохранилась и поныне.

До 1991 года персонал внутреннего режимного корпуса № 9 состоял в штате КГБ, что сказывалось на строгости режима. В отличие от СИЗО № 1, расположенного рядом, или СИЗО № 2 (Бутырка), случаи внеслужебных контактов контролеров, с одной стороны, и подследственных, их адвокатов или родственников  —  с другой, фиксировались во внутреннем корпусе № 9 крайне редко.

Строгий кадровый отбор, атмосфера взаимного доносительства и более высокая, чем в СИЗО ГУВД, зарплата, свели коррумпированность охраны практически на нет.

Начальник внутреннего режимного корпуса № 9 напрямую подчинялся Следственному управлению КГБ СССР.

Арестанты, ожидавшие окончания следствия в «девятке», наверняка помнят, что «хозяин», имея звание майора, обычно ходил на службу не в форме, а в гражданской одежде  —  видимо, подчеркивая таким образом свое привилегированное положение.

В 1991 году, после августовской попытки государственного переворота, КГБ постигла полная реорганизация. Следственное управление было ликвидировано. С потерей Следственного управления, естественно, КГБ, переименованный в СБ, потерял и следственный изолятор Лефортово, и, естественно, внутренний режимный корпус № 9. «Девятка» перешла в распоряжение МВД. Кадровики из ГУИТУ (Главное управление исправительно-трудовых учреждений (ныне  —  ГУИН) провели тщательную чистку персонала  —  в отличие от Лефортова, где костяк старых кагэбэшных кадров сохранился.

Видимо, именно поэтому члены ГКЧП были помещены во внутренний режимный корпус № 9, а не в Лефортово  —  кураторы следственной бригады опасались, что экс-чекистский персонал может оказать какое-нибудь содействие своему бывшему шефу Владимиру Крючкову.

Условия содержания во внутреннем режимном корпусе и поныне значительно отличаются от тех, что предусмотрены в следственных изоляторах, подчиненных МВД РФ. Значительно лучше питание подследственных.

Администрация старается по возможности соблюдать санитарные нормы  —  количество арестантов в одной камере, как правило, не превышает восьми-десяти человек. Предусмотрены и специальные камеры: несмотря на то что в каждой из них имеется от двух до четырех спальных мест («шконок»), в таких камерах обычно содержится по одному арестанту.

В настоящее время внутренний режимный корпус № 9 (недавно переименованный в следственный изолятор № 4) располагает отдельной картотекой, отдельным входом в следственные кабинеты, отдельным хозяйственным блоком и отдельными помещениями для свиданий.

Среди именитых узников  —  члены ГКЧП Крючков, Янаев, Павлов, Стародубцев, организатор финансовой пирамиды «МММ», бывший депутат Госдумы Мавроди, почитаемые российским криминалитетом воры в законе Черкас, Дзэ, людоед Джумагалиев.

Забегая вперед, следует отметить, что в 1995 году в режимном спецкорпусе, в камере № 938, ожидал окончания следствия Александр Солоник  —  самый известный наемный убийца в российской криминальной истории. В ночь с 5 на 6 июля Солоник при помощи коррумпированного постового контролера мл. сержанта Сергея Меньшикова совершил побег из режимного корпуса. После этого ЧП во всех следственных изоляторах Москвы и Подмосковья была проведена тщательная проверка на предмет внедрения в тюремный персонал ставленников организованной преступности.

Обычный контингент СИЗО № 4  —  криминальные лидеры уровня выше среднего, воры в законе, а также бывшие сотрудники прокуратуры, ГАИ, РУОПа, МУРа и ФСБ, обвиняемые в коррупции, вымогательстве, похищении людей, устойчивых связях с мафией и злоупотреблении служебным положением (для таких предусмотрены отдельные камеры).

В настоящее время спецкорпус Матросской Тишины имеет репутацию одного из образцово-показательных следственных изоляторов Российской Федерации.

 

Сидя в милицейском воронке, маньяк тупо смотрел на свою перебинтованную руку, думая лишь об одном: только бы оперативники не догадались заглянуть в гараж. Орудия пыток, следы крови и череп одного из убитых выдали бы преступника с головой.

Выход, единственный в такой ситуации, напрашивался сам по себе: уйти в полный отказ. Мол  —  не видел, не слышал, не знаю.

А что касается гаражного подвала...

Человеку всегда свойственно надеяться на лучшее. Даже если положение его полностью безнадежно.


* * *

Головкин никогда прежде не сталкивался с пенитенциарной системой. ИВС, СИЗО и ИТК любого из четырех режимов для него, человека непосвященного и далекого от тюремного быта, были одним и тем же  —  тюрьмой. А про тюрьму он знал лишь то, что туда лучше не попадать.

Но попав за решетку, маньяк стал настоящим вместилищем страхов. Страхи эти неотступно душили, терзали и мучили его. Страхи были подобны огромным безжалостным змеям: подползали незаметно, невидимо, чтобы ужалить, укусить, кольцом сдавить тонкую шею  —  так сильно, чтобы голова, оторвавшись от позвонков, покатилась по цементу пола.

Еще по дороге в Москву один из милицейских конвоиров как бы между делом сообщил: да, несладко тебе, Головкин, придется  —  братва за твои подвиги очко на британский флаг порвет, сделает из тебя общедоступную девочку, а то и завалят. И поделом, поделом...

И этот страх, животный ужас неминуемой расправы стал самым кошмарным из всех.

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. К-ЫМ, ИНСПЕКТОРОМ ГУИНа РФ (ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ)
 (по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

 —  ...а вообще, тюремный суд братвы, надо отдать ей должное, часто куда справедливей, чем официальный. Обвиняемых «по мохнатке» (А. К-ОВ ИМЕЛ В ВИДУ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ПОЛОВОЙ НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ И ПОЛОВОЙ СВОБОДЫ ЛИЧНОСТИ, С 131-й ПО 135-ю НЫНЕШНЕГО УГОЛОВНОГО КОДЕКСА.  —  Авт.) в следственных изоляторах обычно «опускают», то есть делают из насильников пассивных педерастов. Правда, в последнее время милицейские следователи часто подставляют «по мохнатке» тех, кого не могут раскрутить за действительно совершенные ими преступления. Мол, или берешь на себя старый «висяк», или мы сейчас «заяву» на тебя организуем. Кстати, во многих РОВД знают и используют семьи алкоголиков, в которых есть несовершеннолетние девочки. За «фуфырик» парфюма такие папа с мамой не только дочь научат «заяву» написать, но и подпишутся, что и их во все дыры трахнули...

(...)

А уж если не просто «мохнатка», а малолетняя... Тогда  —  все, готовь вазелин. И на зону потом пойдет «петухом», весь срок очком подмахивать будет да крыльями махать...

Особо отличившихся могут и убить. Был такой насильник из Солнечногорска, Черных  —  недели в камере не прожил. Недавно в «Матросске» еще один маньяк-насильник сидел, кличка Студент, за малолетними девочками охотился. Сперва его всей камерой изнасиловали, одновременно  —  это у братвы «вертолет» называется. Затем побили хорошенько, а затем «мойку» (ЛЕЗВИЕ.  —  Авт.) дали: мол, сроку тебе до рассвета. Был еще в Клину такой Грязнов, бомж с тремя судимостями. Закрыли его, бросили в камеру ИВС, а на следующий день нашли повешенным. Я сам в тот ИВС выезжал, сокамерников допрашивал. Спали, говорят, никто ничего не видел. Так самоубийцей и оформили...

(...) Что значит «адвокат», «защита», «презумпция невиновности»?! Да я бы этих маньяков и тех, кто малолеток да пацанчиков насилует, сам бы передушил, этими вот руками...

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

20 октября 1992 года подследственный Головкин переступил порог тюремной камеры.

Камера была небольшой: четыре «шконки», унитаз, раковина... Три «шконки» были заняты. Внимание первохода сразу привлек к себе пожилой мужчина, сидевший слева от двери. Землистое лицо, какое обычно бывает у людей, долго не видевших солнечного света, брыластые щеки, высокий лоб, огромные руки с причудливыми татуировками-перстнями на пальцах... Но больше всего впечатляли глаза: пронзительно-голубые, льняные, с белым накрапом гноя в воспаленных красных уголках. И под взглядом этих глаз Головкин невольно опустил голову.

 —  И тебе того же... Ты кто?  —  спокойно, почти без интонации спросил пожилой, выслушав торопливое «здрасте».

 —  Я... человек.

 —  А право так называться еще доказать надо,  —  неожиданно вставил его собеседник  —  плотный мужчина лет сорока.  —  «Закрыли» тебя за что?

 —  Как это «закрыли»?  —  язык Сергея прилип к небу, и фраза прозвучала невнятно.

 —  Да ладно, не кошмарь его, не видишь  —  первоход?  —  неожиданно в голосе пожилого засквозили нотки доброжелательности.  —  Давай к нам подгребай, не бойсь, не обидим...

Головкин несмело подошел поближе, осторожно поднял глаза на пожилого. Взгляд его  —  гипнотический, завораживающий  —  придавливал, точно бетонная плита. Но голос звучал на удивление ровно. Сперва новичку было предложено представиться: кто, откуда, чем на «вольняшке» занимался. Затем  —  рассказать, по какой статье тихий и скромный зооинженер с подмосковного конезавода попал в привилегированный специальный корпус № 9, предназначенный для особо опасных преступников.

 —  Ты кто такой?  —  пожилой пытливо взглянул на Головкина.  —  Не пидар? Не сука? И вообще  —  можно ли тебе рядом со мной стоять?

 —  А вы... кто?  —  ворочая пересохшим от страха языком, спросил арестант.

 —  Жулик,  —  последовало на редкость спокойное.  —  Вор. В законе я.  —  Удивительно, но несмотря на то что настоящие законники почти никогда не говорят о себе  —  мол, я «вор в законе», пожилой представился именно так.  —  А зовут меня...


* * *

Головкин не знал: его неудачная попытка вскрыть себе вены в камере ИВС Одинцовского УВД сильно всполошила следствие. Доказано: если человек твердо настроился на суицид, то его уже ничто не остановит. А уж если такой человек серийный убийца с явно ущербной психикой, то и подавно. Кто знает, что у него на уме?!

Смерть подозреваемого поставила бы на ходе следствия крест, оставив без ответов многочисленные вопросы: сколько трупов на совести маньяка, в одиночку он действовал или нет, а главное  —  существует ли «дядя Фишер», которого до сих пор искали оперативники?

К тому же для успокоения населения Головкина следовало судить образцово-показательным открытым процессом, как в свое время Чикатило.

А для этого надо было во что бы то ни стало вселить в него надежду  —  мол, если сам признаешься, поможешь следствию, то и в живых останешься...

Для подобных случаев правоохранительными органами наработано немало приемов...

 

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. К-ЫМ, ИНСПЕКТОРОМ ГУИНа РФ (ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ)

 —  В оперативно-следственной практике существует множество способов расколоть подозреваемого  —  особенно в СИЗО, особенно  —  первохода. Его только что взяли, он еще не знает ничего, боится неизвестности. Для таких лучше всего подходит грамотно подстроенная провокация.

Типовая ситуация: подозреваемый есть, косвенные улики есть, но прямых доказательств никаких. И сам в глухом отказе  —  даже на «пресс-хате» не ломается. Такого подозреваемого обычно «прокатывают» при помощи тюремной агентуры. Самое простое  —  отправляют в камеру, где сидит «наседка», то есть сексот, работающий на нас. Если сексот  —  профи, с грамотно разработанной легендой, с весом в криминальных кругах, он расколет подозреваемого дня за два, максимум  —  за пять.

Спрашиваешь, есть ли сексоты из числа авторитетов или воров?

Ссученные воры, конечно, есть, но их мало  —  из тех, которых еще в семидесятые на «Белом лебеде», что под Соликамском, ломали. (ИТУ АМ-244, СОЗДАННОЕ В КОНЦЕ ПЯТИДЕСЯТЫХ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ СОДЕРЖАНИЯ ТАМ ВОРОВ В ЗАКОНЕ.  —  Авт.) Правда, братва стукачей быстро вычисляет... Был такой вор в законе Лымарь, он же Микола. Был, и нет его. Есть ли такие в московских СИЗО? Может быть, и есть. То есть по логике должны быть. Но мне о таких слышать не приходилось.

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

У следствия было слишком мало времени. Именно потому Головкина определили не в одиночную камеру, где обычно и содержат маньяков. Именно потому одним из его сокамерников стал милицейский осведомитель, работавший под легендой тюремного «вора в законе»...


* * *

Пожилой мужчина с фиолетовыми татуировками-перстнями на пальцах смотрел на Головкина строго, не мигая.

 —  Ну, так что там у тебя случилось? Ты не менжуйся, мы ведь тут все свои... Расскажи, как оно на самом-то деле было?!  —  Говоривший на миг приподнял набрякшие веки, будто бритвой полоснув собеседника по лицу ясным взглядом ярко-голубого цвета.

 —  Да убийство какое-то на меня вешают.

 —  Убийство? Кого?

 —  В лесу расчлененный труп обнаружили, мальчишки из нашего поселка,  —  произнес Сергей немного окрепшим голосом, сглотнув так некстати набежавшую слюну.

 —  И что? А ты тут при чем?

 —  Да ни при чем я. Не убивал я, ничего не знаю, никого не видел.

Головкин уже пожалел о сказанном, уже решил для себя  —  все, хватит, зачем перед незнакомым человеком открываться, в каком бы «законе» тот ни был... Но взгляд жулика словно прожигал его насквозь. Человека с таким взглядом нельзя было одернуть: мол, не твое дело. Такому мимо воли расскажешь...

 —  Три ножа у меня в машине нашли,  —  сипло произнес Сергей, стараясь не смотреть в лицо собеседнику.

 —  А ножи тут при чем?

 —  Да ни при чем! Чистые они.

При слове «чистые» вор насторожился.

 —  А что  —  значит, и «грязные» есть?

Насильник промолчал.

Жулик закурил неторопливо и, выпустив через нос струйку сизеватого дыма, произнес внушительно:

 —  Вот что: ты не в прокуратуре и не в мусорне, так что под дурака не коси. Хочешь, расскажу, что менты теперь с тобой сделают?

Головкин затравленно взглянул на собеседника и тут же отвернулся.

 —  Что?

 —  Сейчас следак твой поедет к Генеральному прокурору, возьмет санкцию и сделает «разморозку». Убийство как-никак  —  сам понимаешь.

 —  А что такое «разморозка»?  —  дрогнувшим голосом спросил Сергей.

Вор улыбнулся:

 —  Ну, типа лекарства такого. И не хочешь говорить, а все расскажешь. Ты о Чикатило слыхал?

 —  Ну да.  —  Головкин немного оживился, и это оживление не осталось незамеченным собеседником.  —  Я о его деле из газет узнал, следил, что и как...

 —  На нем пятьдесят три трупа было,  —  перебил вор.  —  Думаешь, он вообще в голову раненный, чтобы столько жмуров на себя брать? Это же «вышак», конкретный... «Разморозили» его, вот и раскололся.

После этих слов Сергей почувствовал: волна страха накрыла его с головой. Язык мокрым кляпом залепил гортань, в голове шумело, колени предательски задрожали...

 —  Так что же мне делать?

 —  Послушай,  —  неожиданно в голосе татуированного собеседника зазвучали нотки приязни,  —  а Чикатило-то не расстреляли.

 —  Как? А в газетах писали...

 —  Ты еще о телевизоре расскажи. Он теперь или в Сычевке, или в Казани.

 —  А что там?

 —  В Сычевке  —  специальная психбольница для особо опасных преступников. Понимаешь  —  по приговору суда они как бы преступники, но расстреливать их по закону нельзя, потому что они еще и вроде как психи. В Казани  —  тоже психбольница. И тоже для таких.

 —  И что?

 —  А то: если ты признаешься в одном или в двух убийствах  —  тебя точно расстреляют. Потому что выходит, что ты здоров. А если признаешься во всем, что на тебе висит,  —  может быть, и выживешь. Так что пиши явку с повинной на имя Генерального прокурора: мол, не ведал, что творил, рассудок потерял. И в конце обязательно укажи: помогите мне излечиться, я еще могу быть полезным для нашего общества... Да и «явка с повинной» тебе зачтется.


* * *

Допросы начались уже с двадцать первого октября. За день до этого Головкин действительно написал в Генпрокуратуру «явку с повинной», в которой детально описал: когда убивал, где убивал, чем убивал, что вытворял с живыми и мертвыми.

Следователя прокуратуры по особо важным делам трудно чем-нибудь удивить. Но признания маньяка-садиста звучали столь откровенно, что даже самые опытные следаки с трудом удерживались, чтобы не придушить мерзавца прямо в кабинете.

 

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОБВИНЯЕМОГО ГОЛОВКИНА С.А. НА ДОПРОСЕ ОТ 28.10.1992 ГОДА:

(...)

...продолжая удерживать труп в прежнем положении, сделал надрезы кожи в области плечевых костей рук, голеней ног и стал снимать с него кожу. Местами я кожу изнутри подрезал, а местами просто сдирал. В общем, снял кожу единым лоскутом и изнутри посыпал солью, которую специально для этой цели принес с конюшни манежа. Это я сделал для того, чтобы подольше сохранить кожу, просто решил попробовать, что получится. До этого таким образом я снимал шкуры с павших лошадей.

(...)

...чем больше жертва вызывала у меня симпатию, тем больше мне хотелось манипулировать с ней, с ее телом, больше резать, вырезать...

 

Его отвезли в Горки, в гараж  —  он сам вызвался продемонстрировать свою пыточную. Видеокамера оператора следственной группы тщательно фиксировала предметы, выносимые из подвала: топоры, молотки, шила, ножи с причудливо изогнутыми лезвиями, хирургические ножницы, шприцы, ремни, веревки, детские вещи со следами засохшей крови. Затем появились человеческий череп с подсохшими лоскутами мяса и небольшое цинковое корыто с какой-то темной массой на дне.

Головкин, правая кисть руки которого была пристегнута наручниками к руке омоновца, словно завороженный, смотрел на корыто.

 —  Что это?  —  удивленно спросил один из оперативников.

 —  Кровь,  —  спокойно ответил маньяк.  —  Я ее с последних пацанов, со всех троих, в корыто нацедил, а потом паяльной лампой выжег... Просто хотел узнать, что из этого получится.

 

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА  № 18/58373-86:

(...)

...после нескольких насильственных половых актов Головкин связал подростку руки и удушил его, перекинув веревку с петлей через ступеньку лестницы.

Затем, убедившись в смерти ребенка, подвесил его за ноги на вделанный в стену крюк, отрезал нос и уши, отчленил голову, нанес множество ударов ножом по туловищу, вырезал внутренние и половые органы. При помощи анатомических ножей и топора расчленил труп, вырезал мягкие ткани, поджарил их на паяльной лампе и съел. Части тела, кроме головы, вывез в лес и закопал. Отчлененную голову убийца хранил в гараже.

Он вскрыл черепную коробку, выжег паяльной лампой мозг, отсепарировал мягкие ткани, а в дальнейшем демонстрировал череп Сергея П. другим жертвам для запугивания...

 

В тот же день маньяк отвез оперативников и следователей к путевому указателю «Звенигородское лесничество», где показал яму  —  ту самую...

Он больше не отпирался, не пытался покончить жизнь самоубийством. Его даже перевели в одиночную камеру, и об этом маньяк сильно жалел: ему так не хватало того самого «вора», который помог советом написать «явку с повинной»...

В глазах Головкина засветилась надежда. Он рассказывал все, что только мог вспомнить, пытливо заглядывал в глаза оперов и следаков, с трудом удерживаясь, чтобы не спросить: ведь теперь, когда я все сказал, меня точно не расстреляют? Ведь психов вроде меня не расстреливают, правда? Куда меня повезут: в Сычевку или в Казань?

 

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОБВИНЯЕМОГО ГОЛОВКИНА С.А. НА ДОПРОСЕ ОТ 22.10.1992 ГОДА:

Закончив с расчленением одного, я заставил другого пососать еще раз мой половой член и, по-моему, пытался совершить с ним акт мужеложества. Перед тем как совершить убийство, я повесил его с помощью веревки за руки на крюке. При этом я использовал и кольцо металлическое, которое затем обнаружили в моем рыбацком ящике. Я его надел на крюк, сделал петлю, накинул мальчику на шею и пропустил веревку через это кольцо. Все это я сделал с тем, чтобы придушить его, если вдруг он вздумает кричать. Закончив все эти приготовления, я сообщил, что буду на груди его выжигать нецензурное слово...

(...)

Во время выжигания этого слова он не кричал, а только шипел от боли. Затем я повесил его на веревке сине-белого цвета...

(...)

 

2 июня 1993 года произошло событие, которого маньяк и ждал, и боялся одновременно. Он был направлен в Институт общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербского.

Увы!  —  надеждам «закосить под психа», которые он так лелеял, не суждено было сбыться. Согласно закону, главным критерием определения невменяемости является «невозможность отдавать отчет в своих действиях или руководить ими». Сергей Александрович Головкин был признан вменяемым. А решение медицинского консилиума, в отличие от судебного, обжалованию не подлежит.

Литерное дело «Удав» было почти закончено. Расстрел шел однозначно. Но до суда, как ни странно, было еще далеко.

В октябре 1993 года в России была предпринята попытка очередного государственного переворота, и «одиночки» спецкорпуса Матросской Тишины потребовались для более высокопоставленной публики; в то время в бывшем кагэбэшном режимном корпусе № 9 бывших защитников Белого дома содержалось не меньше, чем высокопоставленных воров и бандитов. И подследственного перевели в СИЗО № 2, в Бутырку, но тоже на «спец».

Конечно же, тюремная администрация прекрасно понимала, что могут сделать с маньяком в общей камере: слух о заезде на «спец» знаменитого «Фишера» мгновенно разлетелся по «блатному телеграфу». Понимала администрация и другое: Головкина непременно следует оставить в живых  —  для будущего судебного процесса.

Именно потому маньяка довольно долго продержали в «одиночке», подыскивая подходящих сокамерников. И лишь спустя неделю таковые были подобраны: восемь первоходов, без связей и веса в уголовном мире, с соответственными статьями обвинения: «Незаконное получение банковского кредита», «Хищения в особо крупных размерах», «Получение взятки»...

Новая «хата» находилась на так называемом «большом спецу», который традиционно предназначается для серьезного контингента, но тем не менее была «лунявой», то есть без «дорог». Воры, державшие на Бутырке масть, не имели с этой камерой связи и, следовательно, не могли свершить правосудие.

Последнее обстоятельство и позволило маньяку дожить до суда.


* * *

Суд состоялся в октябре 1994 года.

В последний момент было решено переиграть  —  судебный процесс был закрытым. Слишком кровавые подробности, выплывшие во время следствия, могли бы привести к непредсказуемым последствиям, вплоть до поджога здания суда и линчевания подсудимого.

Головкин сидел в металлической клетке под охраной четырех конвоиров, опасливо глядя в зал: матери и отцы погибших детей пытались дотянуться до убийцы через стальные прутья.

В одной из смежных с судебным залом комнат дежурила бригада «Скорой помощи»  —  трижды родителям убитых становилось плохо с сердцем.

Защищал маньяка опытный адвокат Пашков. Виновность Головкина в совершении чудовищных преступлений не вызывала сомнений, и потому адвокат мог лишь попытаться убедить суд заменить исключительную меру наказания пожизненным заключением. Мол  —  в быту и на работе характеризуется положительно, имеет поощрения, за успехи в коневодстве награжден Большой серебряной медалью ВДНХ, активно помогал следствию, написал «явку с повинной», ранее не был судим...

«Оставьте ему годы для молитвы»,  —  попросил адвокат в конце процесса.

Однако для суда такой аргумент показался неубедительным.

19 октября 1994 года судья Дзыбан наконец огласил приговор.

По совокупности всех вмененных подследственному обвинений он получал 28 лет лишения свободы. Однако 102-я статья тогдашнего УК («Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах») поглотила все остальные.

В тишине судебного зала сухо и бесстрастно прозвучал голос судьи:

 —  Именем Российской Федерации... приговорить Головкина Сергея Александровича к исключительной мере наказания  —  расстрелу.

Осужденному предоставили последнее слово. Поднявшись, он взглянул сквозь прутья решетки сперва на судью, а затем в зал и, откашлявшись в кулак, глухо произнес:

 —  Я виноват. Мне нечего сказать в свою защиту. Расстреляйте меня...

Смертник

 

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА, ИЗ № 77/2

«СМЕРТНИК»

Не скоро совершится суд
над худыми делами;
от этого и не страшится сердце
сынов человеческих делать зло.
Ветхий Завет

 1. Смертная казнь как исключительная мера наказания может быть установлена только за особо тяжкие преступления, посягающие на жизнь.

2. Смертная казнь не назначается женщинам, а также лицам, совершившим преступления в возрасте до восемнадцати лет, и мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора шестидесятипятилетнего возраста.

3. Смертная казнь в порядке помилования может быть заменена пожизненным лишением свободы или лишением свободы на срок двадцать пять лет.

Статья 59 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

Тюрьмы бывают разные: СИЗО и «крытки», комфортные и не очень, «красные» и «черные», «правильные» и «беспредельные»...

А бывают еще  —  просто тюрьмы и тюрьмы «исполнительные». То есть те, где расстреливают.

Об этом Сергей Александрович Головкин, маньяк, приговоренный к исключительной мере наказания, узнал в так называемом «коридоре смертников» следственного изолятора № 2. Так уж получилось, что в начале девяностых исполнительных тюрем в Москве осталось лишь две: Бутырка, куда его привезли после оглашения приговора, и Лефортово.

Смертнику выдали полосатую робу, такие же брюки и определили в одиночную «хату»  —  маленькую, не больше типовой кухни в «хрущевке». Полукруглые своды, забранное в решетку микроскопическое окошечко, узкие нары, умывальник, параша... В глазок железной двери с откидывающейся «кормушкой» то и дело заглядывал вертухай: у приговоренных к расстрелу куда больше попыток суицида, чем у обычных арестантов.

Мир сузился до размеров камеры, окончательно и бесповоротно материализовавшись в пространстве два на три метра. Где-то там, за непроницаемыми стенами Бутырки вовсю кипела жизнь огромного мегаполиса: по проспектам и улицам катили бесконечные табуны машин, заключались контракты в офисах фирм и банков, сдавались экзамены в институтах... Но ему, приговоренному к «исключительной мере», до всего этого не было никакого дела. Только теперь, в этом навсегда замкнутом пространстве смертник осознал: он никогда уже не увидит синего неба над головой, никогда не потрогает первые липкие весенние листочки, никогда не пройдется по влажной после июньского дождя траве...

Теперь у него один путь  —  из камеры по коридору налево. Но коридоры на этом этаже Бутырки, как известно, кончаются стенкой...

СОГЛАСНО ДАННЫМ ГУИТУ СССР  —  ГУИН РФ, В БЫВШЕМ СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ ПО УГОЛОВНЫМ СТАТЬЯМ БЫЛО РАССТРЕЛЯНО:

1985 год  —  407 осужденных

1986 год  —  381 осужденный

1987 год  —  298 осужденных

1988 год  —  154 осужденных

1989 год  —  101 осужденный

 

Правом помилования приговоренных к исключительной мере наказания обладает Президент Российской Федерации.

В связи с возможным вступлением России в Совет Европы, одним из условий которого является отмена смертной казни, исключительная мера наказания в настоящее время практически не применяется. Расстрел автоматически заменяется пожизненным заключением, которое осужденные отбывают или в спецтюрьме на острове Огненный, или в спецтюрьме «Черный дельфин».

Около 20% осужденных, которым исключительная мера заменена пожизненным заключением, требует пересмотра своего дела с заменой пожизненного заключения на расстрел.

 

И потянулась унылая череда дней...

Первое время Головкин вздрагивал при каждом шаге «рекса» за дверью, при каждом лязге металлической переборки на коридоре. Он наверняка знал, что это  —  не за ним, но любой незначительный шум пронизывал до дрожи в коленях.

Он перестал следить за собой  —  умываться по утрам, чистить зубы, даже пользоваться туалетной бумагой. И лишь ногти на руках приходилось то и дело сгрызать, потому что они цеплялись за одежду.

Спустя несколько недель Сергей Головкин попросил передать в камеру Библию и несколько иконок  —  повесить на стене. Дежурного по этажу эта просьба не удивила  —  к религии так или иначе обращаются все или почти все заключенные, которые содержатся на этом коридоре, и Головкину пошли навстречу.

Он листал растрепанные, захватанные многими пальцами страницы, пытался вникнуть в суть написанного, но буквы двоились, троились перед глазами, и страх неизбежной смерти сдавливал кадык мертвыми пальцами безжалостного душегуба.

Несколько раз по утрам, сразу после завтрака, со стороны коридора слышались торопливые шаги, какие-то приглушенные удары, сдавленные крики и звук падающего тела, и Головкин с ужасом осознавал  —  это из соседней камеры повели туда, на расстрел.

Он написал кассационную жалобу  —  ему, естественно, отказали. Написал прошение о помиловании  —  оно также было отклонено. И жалоба, и прошение писались лишь для того, чтобы оттянуть время. Человеку, зверски убившему одиннадцать детей, вряд ли можно было на что-то рассчитывать.

Так прошло несколько месяцев.

Головкин насчитал уже пятерых соседей, которых, как он точно знал, волокли по коридору на исполнение. Но за ним почему-то не приходили.

И это невольно породило надежду...

Может быть, в прокуратуре посчитали, что могут всплыть какие-нибудь неизвестные эпизоды?

Нет, он во всем признался, все показал... Он так надеялся, что его, серийного убийцу, признают душевнобольным!

Может быть, его, Головкина, и не расстреляют? Ведь когда-то давным-давно ходили смутные слухи: приговоренных к «вышке» не расстреливают, а отправляют в качестве подопытных кроликов в какие-то секретные лаборатории спецслужб, на вредные производства, на урановые рудники... А может, действительно отвезут в Сычевку или в Казань на исследование?

Смертник думал, думал, думал, голова его постепенно опухала от мыслей. Как и всякий человек, долгое время находящийся в одиночестве, он начал разговаривать сам с собой. И, бормоча себе что-то под нос, Головкин незаметно для себя принимался раскачиваться на табуретке: вперед-назад, вперед-назад. Он мог раскачиваться часами, сутками, ни на минуту не останавливаясь в страшном маятниковом движении. Вертухаю, который то и дело заглядывал в камеру через глазок, могло показаться, что смертник бьет несчетные поясные поклоны, будто исполняет епитимью, и бессмысленное пузырящееся бормотание на его красных слюнявых губах  —  нескончаемая молитва о прощении за совершенные им преступления.

Дни, ничем не отличимые друг от друга, текли беспрерывной чередой. По ночам он пытался онанировать  —  скорее в силу давней привычки. Но теперь онанизм невольно ассоциировался с гаражом, орудиями пыток, истекающими кровью мальчиками и, как следствие, с этой камерой смертников. Мастурбация не приносила ни удовольствия, ни даже облегчения, и Головкин бросил это занятие.

Однажды, месяца через четыре после вынесения приговора, смертник, проснувшись, с удивлением ощутил в себе полную пустоту, абсолютное безразличие и к тому, что произошло, и к тому, что его ждет впереди. И он понял: теперь у него не осталось сил даже бояться. А поняв, впервые подумал: скорей бы...

За ним пришли на следующий день.

С гильотинным лязгом откинулась «кормушка», и незнакомый капитан внутренней службы с бесцветными водянистыми глазами привычно-властно скомандовал:

 —  К двери!

Головкин, словно завороженный, приблизился к двери. Движения были спокойны, замедленны, но со стороны могло показаться, что движется механически, будто бы заведенная кукла, в которой что-то сломалось.

 —  Руки в форточку!  —  последовала следующая команда.  —  Кому сказано  —  в форточку!

Незнакомый офицер не говорил, а кричал  —  гортанно и резко, едва не срываясь на истерику. Внутреннее волнение переплавлялось во внешний накал.

Смертник послушно высунул в «кормушку» кисти рук  —  спустя секунду на них защелкнулись наручники.

 —  Отойти от двери!

Через несколько секунд в тесную камеру ворвалось трое  —  тот самый капитан, двухметроворостый вертухай с резиновой дубинкой на изготовку и невысокий, полнеющий мужчина в форме майора внутренней службы.

Наручники мгновенно перестегнули за спину. Во рту смертника сделалось прохладно и мерзко, словно он полчаса сосал дверную ручку. Сейчас его выволокут из этой камеры в коридор и потащат туда, откуда никто никогда не возвращался. И все  —  и эта камера, и железная дверь с «кормушкой», и прутья окна исчезнут для него навсегда...

 —  Давай, ты ведь мужчина,  —  веско проговорил капитан.

Головкин взглянул на вошедших диким взглядом затравленного животного.

 —  Я... я не хочу,  —  пробормотал он.

Неожиданно пронзительно засосало под ложечкой, внизу живота булькнуло, и смертник почувствовал в промежности что-то мокрое и горячее. На пол с тихим журчанием потекла моча.

 —  И этот обоссался,  —  задумчиво проговорил майор.

Смертник словно не расслышал этих слов. Втянув голову в плечи, он повторял, словно заведенный:

 —  Я не хочу... не хочу...

Резиновая дубинка вертухая тупо уперлась ему в живот.

 —  Давай,  —  тихо, но зловеще сказал капитан.  —  Это не так страшно...

На ватных ногах смертник сделал несколько шажков вперед  —  вертухай предусмотрительно встал позади.

Коридор, лязг открываемых переборок, еще один коридор, и  —  дверь.

Пол квадратной камеры был вымощен крупной кафельной плиткой. Ни стола, ни параши, ни зарешеченного окошка. Забранный в решетку плафон, желоб для слива воды, идущий к дыре в углу. В стену слева было вделано массивное металлическое кольцо  —  почти такое же, как в гараже-пыточной. Наручники пристегнули к кольцу, и капитан произнес ободряюще:

 —  Обожди, сейчас за тобой придут...

Уткнувшись влажным от пота лбом в шершавый бетон стены, Головкин застыл в ожидании. Он не мог видеть, как капитан с водянистыми глазами бесшумно извлекает из внутреннего кармана загодя снятый с предохранителя пистолет Марголина...

Вытянутая рука с пистолетом отбрасывала на кафель пола причудливую, зловещую тень, и смертник, стоявший у стены с опущенной головой, заметил ее и тоненько вскрикнул.

Но уже спустя мгновение крик этот перекрыл негромкий хлопок выстрела...

 

Уголовное дело № 18/58373-86

Начато: 21.04.1986 г.

Окончено: 19.11.1994 г.

 

Согласно приговору (реш. суда № 1011 от 19.11.1994 г.) осужденный ГОЛОВКИН С. А. приведен в исполнение 05.03.1995 г.

 

Дежурному следственного изолятора
№ 48/2 ГУВД г. Москвы

 

Согласно внутренней инструкции 1172 приговор по реш. суда № 1011 от 19.11.1994 г. приведен в исполнение.

Время исполнения: 11 час. 37 мин.

Исполнитель: капитан внутренней службы ...

Врач: майор мед. службы ...

Начальник смены (подпись) капитан внутренней службы...

 

СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

Смерть Головкина С. А. наступила в 11 час. 37 мин. вследствие проникающего огнестрельного ранения затылочной части черепа с частичным разрушением правого полушария головного мозга.

Зафиксирована остановка дыхания и прекращение сердечной деятельности.

Майор мед. службы (подпись)

Дата: 05.03.1995 г.

 

Послесловие

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда-то давным-давно в одной далекой стране перед высоким судом предстал подсудимый. Его обвинили в самых тяжких нарушениях закона, но состав преступления явно отсутствовал. Следствие не смогло доказать ни единый преступный эпизод с его участием, но подсудимого тем не менее приговорили к исключительной мере наказания.

И народ приветствовал такое решение. Когда же свидетелям того суда было предложено выбрать, кого помиловать: или его, заведомо невиновного, или уголовника, запятнавшего себя человеческой кровью, народ решил помиловать уголовника. Убийства, грабежи и кровопролития оказались понятными, близкими каждому, а потому заслуживающими прощения.

А невиновный отправился в камеру смертников...

Подсудимый, приговоренный к исключительной мере наказания, известен в мировой истории как Иисус Христос. Наверное, суд над ним стал одним из первых задокументированных фактов вынесения несправедливого приговора. Осужденный был казнен через распятие на кресте вместе с двумя блатными (по-тогдашнему  —  разбойниками).

Правда, через несколько дней казненный, как и пророчествовал, воскрес, сильно обескуражив этим и судей, и исполнителей приговора, и народ, кричавший перед судилищем «распни его!»...

Но это уже другая история.

Но, как известно, любая история повторяется дважды: один раз как трагедия, другой  —  как фарс. Повторяется она и теперь, в России, на наших глазах...

Нам не нужны ни пророки, ни мессии, ни святые, и Христу мы по-прежнему предпочитаем разбойника Варавву.

Мы любим захватывающие истории о ворах, авторитетах и их «бригадах», забывая при этом, что в большинстве случаев любимые нами герои  —  грабители, вымогатели, насильники и убийцы.

Мы восхищены лидерами бандитских группировок, которые незаметно превратились в наших глазах в национальных героев, став символами лихости, удачи и бесстрашия. И мы втайне завидуем их навороченным джипам, роскошным коттеджам, длинноногим любовницам, поездкам в экзотические страны, не думая, что все это видимое благополучие в большинстве своем достигнуто слезами и кровью ни в чем не повинных людей.

Мы с пиететом толкуем о блатных «понятиях», не зная подчас, что «понятия» эти чаще всего распространяются только на тех, кто их придумал. Обыкновенный же человек для обыкновенного бандита  —  лох, фраер и потенциальный терпила, который создан лишь для того, чтобы его «развести», «кинуть» или «дербануть».

Но мы почему-то все реже и реже задумываемся: ведь все это не вечно  —  и джипы, и девки, и коттеджи. Любой, преступивший закон, рано или поздно оказывается на жестком лежаке за толстыми стенами и стальными решетками, в доме без архитектурных излишеств...

Обо всех таких домах, существующих в Москве, мы и написали. О невидимом, но огромном городе в городе.

О Москве тюремной.

Может показаться, что нашему повествованию не хватило объективности. Но ведь мы ставили целью написать не строго документальную книгу, а беллетризованный путеводитель.

Может быть, мы оказались слишком скупы на оценки людей, фактов и событий. Но ведь мы не государственные обвинители, не прокуроры, не судьи и не народные заседатели, а потому не хотим выносить однозначные приговоры.

Однако мы глубоко убеждены: в основе любого преступления лежит иллюзорная надежда безнаказанности. Этой книгой мы еще и еще раз хотели напомнить: любое преступление рано или поздно получит наказание. И всякий, нарушивший закон  —  и в узкоюридическом его толковании, и в общечеловеческом понимании,  —  так или иначе может оказаться на месте кого-нибудь из наших героев  —  фигурантов этого невыдуманного повествования из жизни Москвы тюремной.